Ирина Баринова

"Прекрасная пора - детство" (неизданные мемуары)

Я родилась 5 мая 1952 года в посёлке Петровск Ярославской области вблизи чудесной берёзовой рощи, - вблизи в самом прямом смысле, ибо она начиналась прямо за роддомом. Первые детские воспоминания Точнее - рощи было две. Старая простиралась до широкого поля, которое выходило к железной дороге. А по другую сторону «железки» начиналась роща молодая. Старую рощу венчала «горка любви», молодую начинала «горка разлуки». В пору моего детства и юности «горка любви» была местом влюблённых. А с «горки разлуки» шла тропка к «Святому колодцу», который по преданию выкопал сам Сергий Радонежский. Вода в этом роднике целебная, в ней много железа и она чистейшая. Раньше к колодцу вели шаткие прогнившие мостки, а теперь какой-то меценат выстроил там деревянную часовенку, вовнутрь которой проведён жёлоб прямо из колодца: хочешь - пей, хочешь - умывайся, хочешь - ведро набирай. В часовенке чисто, свечи, иконки - ничего не тронуто, не загажено, хоть никакого сторожа не приставлено. Моё первое детское воспоминание относится к 8 ноября 1952 года, т. е. когда мне было 6 месяцев. Почему я с такой уверенностью называю дату? Вот почему. В ту пору у нас была большая семья, в одной квартире жили три поколения: бабушка с дедушкой, мама с папой, и я с братом-близнецом. На праздники в отчий дом съезжались из Ярославля другие бабушкины дочери - Тамара, рабочая радиозавода, и Нина - студентка пединститута, из Москвы приезжал сын Игорь - студент лесотехнического института. 7 ноября и 1 мая мы всегда праздновали дома, а 8 ноября и 2 мая шли к прабабушке - приёмной матери моей бабушки. И вот моё первое воспоминание: нас с братом, запелёнутых в одеяло, передают на руки прабабушке Ане и она кладёт нас на кровать. Взрослые, естественно, заходят в дверь и степенно усаживаются за обильно накрытый стол. Это могло быть только 8 ноября, ибо 2 мая мы уже бегали на своих двоих. Так как эти застолья проходили из года в год, то могу вспомнить, что пили мало, много ели. А ещё больше - пели. Запомнилась песня, которую под гитару пел мой отец: Ты помнишь тот Ванинский порт И дым парохода угрюмый, Как шли мы по трапу на борт В холодные мрачные трюмы. Лишь спустя многие-многие годы я узнала, что стихи этой песни написал Лев Ошанин, с которым позже мне посчастливилось познакомиться и даже подружиться. Но песня, которая объединяла всех и навсегда осталась в репертуаре нашей семьи, написана также нашим земляком И.З.Суриковым - «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина...» Помню, когда пели эту песню, прабабушка всегда плакала. Потом настал черёд плакать бабушке. Уже нет никого, а песня осталась. Когда моей маме отмечали 73 года, естественно, не обошлось без этой песни. Когда спели, я прочитала своё стихотворение, в котором были такие строки: Послышалась песня-кручина, С рожденья знакомый мотив: Стоит одиноко рябина, До тына головку склонив. И вдруг я увидела, как в глазах дяди Игоря блестнули слёзы. Мой дед Несмотря на ранние потери близких людей, могу сказать, что детство у нас было счастливое, ибо мы росли в атмосфере любви. Я очень любила своего деда, а он - меня. Когда я ночью раскутывалась, то не кого-то, а его звала: «Дюдя, укутай меня». В пять лет я научилась читать, и первое моё слово, обозначенное на обложке книги из дедушкиной библиотеки, было: «Гюго» - с ударением на первом слоге. Он меня поправил: «Гюго» (ударение на второй слог). Дед, Николай Александрович Шведов, был начитанным (особенно любил поэзию), музыкальным, артистичным, красивым. Но перед смертью, когда ему было всего 57 лет, он уже был дряхлым стариком. Помню, на досуге он либо читал, либо играл на мандолине. Врезался в память томик Надсона, с которым он не расставался. Но, как я узнала многие годы спустя, его любимым поэтом был Игорь Северянин. Он и единственного сына назвал в его честь. Дед и сам пописывал стишки. Он был невысокого роста, хрупкий, но необыкновенно мужественный, как я узнала это потом. И кристально честный. Из-за своей честности он и пострадал в 37-м. Дед работал главным бухгалтером в песчаном карьере, не позволяя никому разворовывать народное добро. Многие на него зуб имели, и по злому навету в том чёрном году он был арестован. Но об этом чуть позже. Для начала я вернусь во времена, известные мне только по рассказам, и вспомню дедушкиного отца, моего прадеда Александра Семеновича Шведова. Он работал швейцаром в ресторане «Метрополь» в Москве, пивал водку с Куприным, имел книгу с его автографом, совместную фотографию (жаль, сгорели эти реликвии во время пожара), видывал Шаляпина, и не только его. Вспоминали такой случай: пришёл в ресторан Короленко и наказал швейцару: «Вскоре пожалует высокий сутуловатый молодой человек с усами, вы его пропустите, это будущий великий писатель». Пришёл Горький. Когда мы были детьми, на стенах комнаты друг против друга висели два портрета: прадеда и его второй жены - горничной. Помню, мы с Вовкой прозвали его «дядя барашек» за необыкновенно кудрявые волосы. Ещё у него были красивые усы, да и вообще он был красив так же, как его вторая жена, от которой у него детей не было. А вообще, он был женат трижды и имел четырёх сыновей от первой и третьей жён. От первой - Николай, мой дед, и Василий, от третьей - Виктор и Юрий. Про моего деда речь ещё впереди, а его брат Василий, подполковник, умерший в Ленинграде, имел двух жён и четырёх дочек. У всех четырёх вышла несчастливая женская судьба. Кстати, и мой дед имел четверых детей, но от одной жены - своей вечно любимой Натальи, моей бабушки. Помню, бабушка вспоминала: «Приду, бывало, к Василию, а потом деду рассказываю: «До чего Ляксандра счастливая, Василий даже сам чулки ей на ноги надевает». «Да полно, - отвечает дед, - погоди, разбегутся скоро, а мы с тобой до смерти вместе проживём». Так и случилось: Василий бросил жену с двумя дочерьми в Ярославле, куда их эвакуировали из блокадного Ленинграда, а сам женился на молодухе - красавице Валентине, и от неё прижил ещё двух дочерей. Прадед, как я уже писала, от второй жены детей не имел, а третья, которую он не любил, хоть она и была вдвое моложе, родила тоже двух сыновей, которых пережила: Виктор (говорили, что он тоже писал стихи) умер в чехословацком госпитале 8 мая 1945 года, а Юрий, которого я уже очень хорошо помню, также не пережил своей матери (ей было 97, когда она умерла), имел сына Мишу, которому я прихожусь внучатой племянницей, хотя он и моложе меня года на три. Но вернусь к деду. Итак, в 37-м году его арестовали. Нашлись люди, которые не побоялись выступить в его защиту, о чём свидетельствуют архивные документы. Но он и сам оказался стойким и, несмотря на пытки, самооговор не подписал. Нет, его не били, но разве не пытка, когда сутками заставляли стоять, не позволяя уснуть хоть на минуту. Душа оказалась сильнее тела. И бабушка боролась за него изо всех сил: вместе с бабой Аней и грудным Игорьком на руках они поехали за правдой к Крупской, но та оказалась под домашним арестом. Добились приёма у Вышинского. Я всё потом допытывалась у бабушки: ну какой этот Вышинский? «Ой, не знаю, - отвечала она, - мы полдня простояли в очереди, чтобы к нему попасть. Помню только, что таких вежливых людей я в своей жизни никогда не встречала». А ещё она рассказывала, как ходила гадать на деда. И было ей нагадано, что муж скоро вернётся, ночью придёт. Так и случилось: он вернулся ночью через девять с половиной месяцев. Своего деда я помню очень хорошо. Ему было 50 лет, когда мы родились, но в моём представлении он всегда был старым. Никогда не приходил домой без гостинцев для нас. Почему-то больше всего запомнилось, как он, возвратившись из командировки в Москву, привёз нам игрушки - две маленькие серебристые киски на резиночках. Их можно было бросать на пол и они, благодаря резинке, смешно прыгали. Никогда не забуду его последнее появление на людях. Бабушка вывела его, уже тяжело больного, в сквер, который находился в двух шагах от дома. Он был в исподнем - белых кальсонах и рубахе. Ребятишки, которые играли в сквере, в ужасе застыли: это шла сама смерть. Он умер, когда нас с Вовкой принимали в октябрята. Бабушка, не верящая ни в бога, ни в чёрта, пригласила попа, чтобы тот его отпел. У меня мороз шёл по коже, когда я слушала эти песнопения (моя мать этого почему-то не помнит). Деда я в гробу не видела, и на кладбище нас не взяли. Определили на присмотр в Дом пионеров, и похоронную процессию мы видели из окна. На похороны деда приехал из Ленинграда его брат Василий с младшей дочерью Наташей. Они нарочито внимательно разглядывали наши октябрятские звёздочки, которые мы принесли из школы. А ночью Наташа совершила маленький подвиг. Они ночевали у бабы Мани - третьей жены прадеда, как вдруг загорелся находившийся рядом сарай. Они проснулись от зарева, и Наташа (она, по-моему, тогда в школе ещё училась) бросилась к горящему сараю, открыла его и спасла лошадь, которая находилась внутри. После похорон были поминки, во время которых бабушка заболела тяжёлой и загадочной болезнью. Когда за столом говорили речи, она стояла в распахнутых дверях, держа на руках третьего внука Женю от младшей дочери Нины, которому было два года. Когда встал и начал что-то говорить мой отец, она, едва успев поставить Женю на ноги, хлопнулась на пол без сознания. Потом такие нервные припадки повторялись у неё регулярно, и я их очень боялась. Бабушка Моя бабушка Наталья Константиновна Шведова умерла в январе 1993 года. Ей было 80 лет, она была немощной, полуоглошей и почти слепой. Она иногда впадала в детство, становилась надоедливой, раздражала, подчас нам не хватало терпения быть с нею ровными и ласковыми, и мы, случаюсь, грубили и обижали ее. Но вот она ушла, и мир опустел, и выяснилось, что наша дряхлая бабушка была неким центром, объединяющим всех ее детей, внуков, правнуков, снох, зятьев, дальних родственников и близких знакомых. Мы были одним целым, пока она была жива. А что будет теперь? Каждый год, в апреле мы - четверо детей, шестеро внуков и старшие из правнуков - собирались на ее день рождения. В 1992 году мы отметили ее восьмой юбилей. И вот мы собрались вновь все вместе, чтобы проводить ее в последний путь. Бабушка прожила долгую и многотрудную кизнь. Но смею думать, что умерла она счастливой. Счастливой потому, что, познав много бед и несчастий, не изведала самого большого горя - не пережила никого из своих детей и тем более - внуков. Счастливой потому, что последний вздох испустила в окружении всех своих четверых детей, старшей и единственной внучки, старшего и самого любимого правнука. Мы все успели приехать, когда она была еще жива и даже в сознании. У нее парализовало левую сторону, плохо ворочался язык, но она каждого подержала за руку и назвала всех по именам: Ольга, Тамара, Нина, Игорек, Ирушка, Никитушка. На следующий день она умерла. Умерла легко, не приходя в сознание, но два ее последних вдоха отпечатались таким страданием на лице, что мне подумалось: наверное, очень больно, когда душа расстается с телом. Потом лицо ее разгладилось, застыло, единственный сын закрыл ей глаза, и она успокоилась навеки. Некому теперь волноваться по таким, как нам всегда казалось, пустякам: почему дочь долго не идет из бани - не случилось ли что-то, не забыли ли положить на работу завтрак 40-летнему внуку, не промочил ли ноги правнук, заперли ли дверь. Ей до всего было дело, даже тогда, когда другим только до себя и бывает. Моя старая, больная, иногда смешная бабушка... Когда я родилась, ей было столько лет, сколько мне сейчас. С момента моего рождения до ее последнего вздоха она была неотделима от меня, от всей моей жизни. Она не была идеальной - грубоватая, крикливая, несдержанная. Но - добрая, честная, с обостренным чувством справедливости. Она не знала своих родителей - была подкидышем. Сначала оказалась в приюте, потом ее удочерили. Приемная мать была святой женщиной, но вот отец... Скорее всего, из-за него, не из любви, вышла она замуж в 15 лет. Муж был на 10 лет старше. Красивый, интеллигентный и утонченный, он так любил свою Наталью, что своим прехорошеньким дочкам говорил, бывало: «Все вы красавицы, но до матери вам далеко». Однако на ранних фотографиях, с застывшим испуганным лицом, она совсем не выглядит красавицей. В 37-м году ее муж, мой дед, попал под тот самый пресс, который раздавил многих, - был арестован и обвинен в пособничестве троцкистам. Моя 25-летняя бабушка с четырьмя мал мала меньше на руках осталась без средств к существованию - ее даже уборщицей никуда не брали. Отчаяние, страх за судьбу детей и мужа толкнули ее на решительный шаг- она добилась приема у Вышинского. Трудно предположить, что юная мать четверых детей тронула ледяное сердце, но факт остается фактом: дед провел в тюрьме «всего» 9 месяцев. Правда, надо отдать должное и ему, хрупкому и на вид слабому человеку, - самооговор он не подписал. А потом была война. И опять она - одна с детьми. Именно про таких сочинили частушку: «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». В 47 она стала вдовой, схоронила мужа, который долго и тяжело умирал от рака. Она была для него нянькой, сиделкой, утешительницей. А спустя три года новая беда - трагически погиб муж старшей дочери, и мы - два внука-близнеца - оказались на ее попечении, потому что наша мать должна была работать день и ночь, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Да разве все расскажешь... Сколько еще было всякого, сколько слез, переживаний, волнений. Но и радостей. Вот они, четверо детей, не позволявших и на миг остаться одной, когда она стала больной и немощной - внуки, правнуки... ...В 1993 году умерла моя бабушка. Она прожила долгую, многотрудную, но и счастливую жизнь, из которой ушла легко, окруженная самыми близкими людьми. Дай Бог всем нам такой жизни и такой смерти. Дай Бог нам сил и терпения, чтобы последние дни наших стариков были спокойными и светлыми. Они это заслужили. Прабабушка Я уже писала, что прабабушка была нам неродной по крови, но по жизни - роднее не бывает. Ей всего-то было 30 лет, когда она стала бабушкой, но никогда не возражала, чтобы ее так называли. Она была человеком удивительной доброты и отзывчивости. В доме ее никогда не было порядка, так как народ к ней валом валил со всевозможными просьбами, и никому она не отказывала, тем более, что была депутатом поселкового Совета. И вообще - человеком очень грамотным, работала народным судьей, после выхода на пенсию и до самой смерти возглавляла совет пенсионеров. К ней шли, потому что она была очень грамотна. В своем доме в три оконца она жила с мужем и братом - местным дурачком, как его называли в поселке, Колей Майковым. Сомневаюсь, что он был дурачком, - просто не такой, как все. Разве может дурачок так острить, как он? Помню, как уже после смерти бабы Ани мы зашли навестить его в больницу, куда сразу же упек его «безутешный вдовец», он вышел к нам, заросший щетиной, и дядя Игорь спросил: - Может, парикмахера вызвать, чтобы тебя побрил? Тот лукаво улыбнулся и сказал: - Да не наступаю еще. Если бы баба Аня не умерла раньше «идола», как называла своего отчима моя бабушка, то сохраился бы и дядя Коля, и наш дом, и сад... Дом у них был деревянный, небольшой, но каков был сад-огород! Что там только не водилось. Одно лишь картофельное поле занимало столько места, что его вспахивали на лошади. Сбоку от него росли мощные дуб и черемуха, а прямо на обочине - земляника. Мы с братом «паслись» с весны до осени на этом «оазисе». Там была и клубника, и черешня, и смородина, и яблоки разных сортов, и крыжовник - тоже всякий. Запомнился мне «английский крыжовник». Так его называли, но что это такое, не могу до сих пор узнать, ничего подобного мне больше не встречалось. Это был куст с ягодами по цвету и по вкусу немного походившими на черную смородину. Но ягоды были мельче, чем смородина, и с такими длинными усиками, каких у смородины никогда не бывает. Еще баба Аня держала всякую живность: у нее одно время была корова, которую мы с нею вместе ходили доить на луга, где она паслась, потом - козы, и всегда - куры. Петухи почему-то все время были, как мы говорили, «клевакие», поэтому их до сих пор боюсь. Правда, попался один смирный, которого она однажды отдала на съедение Игорьку-студенту. Увы, этим подарком он не смог воспользоваться: рассказывал, что слышал, как отчаянно бьется у петуха сердце, и не осмелился его зарубить - вернул обратно бабушке. Помню, как баба Аня показывала грамоту за отличное окончание гимназии. Она была сплошь украшена рисунками с летающими ангелочками. Господи, если бы все это сохранить! Что там грамота - бумага! Мы сдали в металлолом два или три граммофона, пылившихся на чердаке. Прабабушка была идейной коммунисткой, и ей ничего не было жалко: лишь бы ее правнуки-пионеры перевыполнили план по сдаче утильсырья. Еще на чердаке (это уже мама рассказывала) лежали иконы в финифтяных окладах. Где они теперь? Ничего не осталось - ни дома, ни сада, ни картофельного поля. Баба Аня рассказывала, как видела, будучи гимназистской, Николая II. Он ехал в Ярославль и по пути остановился в Петровске, где его встречал весь город. Больше всего запомнилось, что люди падали в глубокие рвы, которые были выкопаны, не знаю, с какой целью, рядом с церковью Петра и Павла. После выхода на пенсию прабабушка возглавляла Совет пенсионеров и, благодаря ей, петровчане посетили, по-моему, все театры Москвы. Помню, и нас как-то взяли с собой в Ярославль, в Волковский театр. Спектакль не запомнился, а вот один эпизод врезался в память. Мы пошли в столовую перед спектаклем, а выходя из нее, баба Тася (удивительно, почему к Наталье присохло имя Тася) окликнула бабу Аню: «Мама...» Маленькая девчонка дернула за руку свою мать: «Мам, ты слышала, одна бабушка другую бабушку мамой называет...» Баба Аня с малолетства старалась нас культурно воспитывать - возила, куда можно, стихи читала. Чаще всего - «Несжатую полосу» Н.А. Некрасова и «Шаловливые ручонки, нет покоя мне от вас». Кто автор второго стихотворения - не знаю. Что касается поездок, то запомнились две: в поселок Ивановское Переславского района и в Ростов Великий. В Ивановском никаких достопримечательностей не было, кроме столовой. Мы в детстве очень любили обедать в столовых. А в Ростове мы сходили в музей. До этого баба Аня рассказывала, что мы там увидим «каменный мешок». Я почему-то представляла так: сидит каменный мужик и держит каменный мешок. Но оказалось, что «каменный мешок» - это одиночная тюремная камера, и мужик, по виду крестьянин, не сидел, а лежал на соломе, и был он не каменный, а скорее - из папье-маше. Так вот мы и росли под опекой бабушки и прабабушки. Когда в 18 лет меня незаконно уволили с работы с должности пионервожатой в родной школе (нужно было освободить место для сестры секретаря горкома ВЛКСМ, которая не поступила в институт), баба Аня - старейший коммунист - написала письмо Первому секретарю горкома партии: «Подрубили молодое деревце, которое еще не успело дать побеги». Она страстно хотела жить и иногда горевала: - Ну, зачем люди умирают? Я ей возражала рассудительно: - Тогда бы места на земле не хватило. - Да всем бы хватило! - махала она рукой. О ее муже не рассказываю: насколько она была добра и мудра, хотя в чем-то и наивна, настолько он был мелок и ничтожен. Прожив с ним полвека, незадолго до смерти она вдруг пришла к такому откровению: «А ведь Костя-то у меня глупый..». Умерла баба Аня в возрасте 72 лет. Родители Родители мои прожили вместе всего 11 лет. Отец, Евгений Сергеевич Баринов, в 1962 году погиб в автокатастрофе. Было ему в ту пору 34 года, маме - 33, нам с братом-близнецом - по 10. С родителями мне повезло, они с младых ногтей развивали в нас те духовные ценности, которые уже успели вдохнуть дедушка и прабабушка (бабушка слишком крепко стояла на земле и в облаках никогда не витала, была полуграмотной, но весьма артистичной). Отец прекрасно пел, играл на гитаре, рисовал, читал стихи, писал сам. У него было два кумира, два Владимира - Ленин и Маяковский. И сына он назвал по понятной причине Владимиром. Он был коммунистом, чем я несказанно гордилась, но никогда не забуду, что он однажды сказал: «Как посмотришь на многих коммунистов, которые тебя окружают, то хочется свой партийный билет на стол положить». Возможно, эти слова и послужили тому, что я никогда не стремилась в партию, тем более, что в мое-то время большинство окружающих становились коммунистами ради карьеры. Отец был невысокого роста, с широкими плечами, но осиной талией, с развитой мускулатурой, смуглый, коренастый, с черными вьющимися волосами. Брат унаследовал такие же глаза и волосы, а я только смуглую кожу. Не знаю, то ли отец фантазировал, то ли это было правдой, но говорил, что его предком был турок. Однажды, под впечатлением этих рассказов, я написала стихотворение «Мой предок», которое заканчивала так: И с кожей смуглой северянка, Кровь предков всех своих собрав, Имею я черты славянки И непокорный южный нрав. Образ отца запечатлен мною в стихотворении «Песня» и в рассказе «...И стоило жить». Стихотворение совершенно биографическое - незадолго до смерти он пел на сцене Дома культуры «Я трогаю русые косы...» Не случайно и посвятила я это стихотворение памяти отца: Улыбчивый, черноволосый, Из тех, что и жнец, и игрец, «Я трогаю русые косы», -Поет молодой мой отец. И быстрые женские слезы Туманят внимательный взгляд. «Над нами весь вечер березы О чем-то чуть слышно шумят». Нехитрая песенка эта, Но спаяны в ней, сведены И радость весеннего света, И горькая память войны. «Я трогаю русые косы...» ...То время давно позади. Но стоит заслышать «Березы», Как сердце сожмется в груди. Отца уже стала я старше, Но память не знает преград. Все также над нами, все также Родные березы шумят. Но последняя песня, которую я слышала в исполнении отца, - «Светлана» («Ее, мою желанную, не зря зовут Светланою...») и пел он ее за столом, когда отмечали, должно быть, 1 мая. Рассказ тоже биографичен, кроме отдельных деталей. Стихотворение Маяковского, о котором я пишу, было не «Хорошее отношение к лошадям», а «Разговор с товарищем Лениным». Его отец исполнял, по-моему, на том же концерте, что и песню. Действительно, во время поминок я закрылась в чулане и выучила это стихотворение наизусть. Спустя 40 лет я прочитала «Разговор...» в одном кружке любителей поэзии. Проверяли по книге - я не сбилась ни разу. Я начала писать стихи лет в 8. Хорошо помню, как это было. Болела ангиной, лежала в одиночестве в кровати и читала «Судьбу барабанщика» Аркадия Гайдара. Когда читать надоело, подумала: а почему бы мне не написать стихи, как это пытался делать главный герой повести. И написала сразу три: «Кораблик», «Моя Родина» и «Зима». Когда родители пришли с работы, они стали моими первыми слушателями. Надо было видеть, как обрадовался мой отец, он ведь тоже «грешил» стихами. А мама читала нам вслух книги. Запомнились «Мцыри» М.Ю. Лермонтова (нам в ту пору было лет 5-6) и первые главы из «Как закалялась сталь». Началом романа Н.А. Островского она и ограничилась, решив, видимо, что остальные нам читать еще рано, и книжку спрятала. А я ее нашла и тайком прочитала всю до конца. Вообще, до школы я прочитала самостоятельно очень много книг. Мама учила меня читать на кубиках, но я ничего не понимала. Она билась-билась, а потом махнула на меня рукой. Вскоре я неожиданно начала читать. Я уже писала, что первое прочитанное слово было «Гюго». Когда мама пришла с работы, я сказала, что научилась читать. Она не поверила и дала мне какую-то детскую книжку. Я прочитала. - Да ты, наверное, это наизусть знаешь... На-ка вот, почитай газету. Когда же я и газету стала читать, она изумилась: - Кто же тебя читать научил? -Ты! Потом я выучила читать и брата. Еще я помню, как научилась выговаривать букву «р». Было мне года 2-3, я бегала вокруг круглого стола и без конца твердила: «Р-р-р». Как кто-то из домашних приходил, подбегала к двери: «Дюдя, я «р» научилась говорить!», «Мама, я «р» научилась говорить!» Все, конечно, радовались вместе со мной. Как ни странно, в развитии я опережала своего брата, хотя он и родился на 9 с половиной часов раньше меня и по праву считался старшим. Еще помню, как отец на целый год уехал на заработки в Якутию. Больших денег он, правда, не привез, зато явился сам цел-невредим, и мы его с радостью встречали. Потом, уж не помню, в каком году это было, родителям дали отдельную квартиру. Были куплены для новой квартиры первые предметы домашней обстановки - большой эмалированный таз и алюминиевый ковш. Но они так и остались в старом доме, потому что мама с папой, а мы тем более, от бабушки с дедушкой уезжать не захотели. Когда отец погиб, мы с бабушкой гостили у ее младшей дочери в Ярославле. Я долго не могла осознать, что отца больше нет. Хорошо помню похороны. Был жаркий летний день. Казалось, отца вышел провожать весь Петровск - так много было народа. Чем больше лет проходило со времени гибели отца, тем острее становилась боль утраты. Мне кажется, чем больше я взрослела, тем ближе мы бы становились. Мама Ольга Николаевна до смерти отца некоторое время не работала. Потом - жить-то надо - устроилась секретарем-машинисткой на швейную фабрику в Ростове, каждое утро гоняла на попутных машинах от Петровска до Ростова. Вечером - таким же манером обратно. Так как она была молода и красива, то денег с нее, как правило, не брали - все экономия. Ведь нам платили пенсию, как сейчас помню, 35 рублей. Да убийцы отца (иначе их не назову) выплачивали до совершеннолетия по 10 рублей в месяц. У мамы было агрономическое образование, но по специальности она работала очень мало, хотя любовь к земле осталась у нее навсегда. Когда работала на швейной фабрике у директора Терпигорьева, о котором я в детстве, понаблюдав его однажды, написала басню «Волк - директор» (единственная басня, написанная мною за всю жизнь), мама поступила заочно в техникум легкой промышленности. После его окончания до самой пенсии проработала мастером производственного обучения в ГПТУ. Школьные годы Пошли мы с Вовкой в школу, как водится, в 7 лет, уже «образованными». В первом классе лучше меня и одноклассницы Наташки Романычевой никто не читал, хотя некоторые одноклассники и были старше почти на год. Наша первая учительница Клавдия Николаевна Бокарева была добрая и красивая. Я с первого по десятый класс была главным редактором классной стенгазеты. Кто мог предвидеть, что и во взрослой жизни мне доведется быть редактором? Вовка у нас был чудило. В первом классе не успела учительница войти в класс, как он тянет руку. Клавдия Николаевна спрашивает: - Что, Вова, ты хочешь спросить? Он выпаливает: - Клавдия Николаевна, а Миша Морозов Валю Лебедеву любит. Она, еле сдерживая улыбку, отвечает: - Ну, что же, очень хорошо, Вова, вы все должны любить друг друга. - А я ее тоже люблю! Перед началом урока я его иногда подначивала: - Вовка, иди поцелуй Вальку Лебедеву. - Давай, лучше Наташку Богачеву поцелую, она ближе сидит! Несмотря на любовь, он выбирал ту, которая ближе сидит! А вообще, мы все перевлюблялись, начиная с первого класса. Однажды, когда мы были третьеклассниками, я на полном серьезе рассказываю матери: - Любить и нравиться - разные вещи. Вот мне, например, нравится Коля Куркин, а люблю я Сашу Романова. Она внимательно на меня посмотрела и сказала: - Да не Сашу Романова ты любишь, а Мишу Морозова. И вдруг я поняла, что действительно люблю Мишу Морозова. И любила его безответно и мучительно целых пять лет. А его сердце - прав был Вовка! - и правда принадлежало Вале Лебедевой. Они даже поженились впоследствии, но прожили всего три года. Нет уже на свете ни Миши Морозова, ни Саши Романова, ни Коли Куркина, ни моего брата Володи... А школьные годы были счастливые, ничто не предвещало, что половина наших ребят уйдет из жизни до срока. Первые три года я была круглой отличницей и продолжала писать стихи. Тем, что я стала профессиональным литератором, обязана не только семье, но и школьным учителям Клавдии Николаевне Бокаревой, Алевтине Федоровне Сухановой и Борису Емельяновичу Васильеву, с которым дружила до последних дней его и который сыграл немалую роль в моей творческой судьбе. А вот Вовка не только ничего не писал, но и стихов не любил за исключением «Смерти поэта» Лермонтова. В четвертом классе на уроках труда, когда все что-то шили, выпиливали, я писала стихи. Мама про меня говорила «ни сшить, ни распороть» и «ни с чем пирожок». Какая была, такая и осталась. Но вот Клавдия Николаевна так, как мама, не думала. Когда после урока труда ученики шли сдавать свои изделия, я подходила самая последняя и читала новое стихотворение, и Клавдия Николаевна ставила мне пятерки, никогда не ругая, что я не выполнила заданную работу. Теперь меня это поражает: как же надо увидеть в таких маленьких зачатки будущего призвания, чтобы поощрять это. Закончилась начальная школа, мы перешли в пятый класс. Сначала было непривычно: не одна учительница, а много. Для меня самыми главными сразу стали двое: Мария Александровна Мельникова - учитель математики, и Борис Емельянович Васильев - историк. Мария Александровна вела математику с 5-го по 8-й класс. Благодаря ей моим любимым предметом была геометрия. Кроме того, что она очень доходчиво объясняла, она была интеллигентом до мозга костей (по-моему, сейчас такие учителя перевелись) и справедливой, хоть и строгой(справедливость в учителях ценилась среди учащихся превыше всего). Борис Емельянович - эрудированный и начитанный (у него была огромная и уникальная библиотека, которой мы пользовались), но он был непосредственный, как ребенок. Когда ученик отвечал урок, он слушал так внимательно, что даже губами шевелил, повторяя за ним, словно он все слушал не в тысячный раз, а в первый. Когда ответ ему очень нравился, он даже руки потирал от удовольствия. Литература не была для меня интересным предметом, так как те произведения, которые изучали по программе, я уже давным-давно прочитала. Но в 9-10-м классах литературу стала преподавать Алевтина Федоровна Суханова, которая старалась нам привить любовь к поэзии и с этой целью в начале каждого урока проводила «пятиминутки» поэзии, на которых все желающие могли читать полюбившиеся стихи. Поскольку я знала наизусть огромное количество стихотворений, то выходила читать на каждом уроке, и у меня сплошняком стояли пятерки, поэтому за все два года я ни разу не отвечала устно. Сочинения у меня тоже были самые лучшие - по литературе я была круглой отличницей, что не скажешь о химии и физике - их я люто ненавидела. Что касается «пятиминуток» поэзии, то, думаю, они запомнились всем. Не только, естесственно, из-за меня, хотя читала я здорово, всегда выступала на смотрах художественной самодеятельности, неизменно занимая первые места, а впоследствии даже стала примой-актрисой народного театра. Многим, наверное, запомнился и такой курьезный случай. Когда мы проходили творчество Есенина, то на «пятиминутках» читали, естесственно, его стихи. Вышла читать «Клен ты мой опавший» одна из одноклассниц. И вдруг прочитала: «Как жену чужую, прижимал березку». Все так и «легли». А она разозлилась: - Ну, чего гогочете? Раз обнимал - значит, и прижимал! Жаль, что подобная поэтическая глухота наблюдается подчас даже у людей, занимающихся стихосложением. Поскольку я была первой ученицей по литературе, то на выпускном сочинении многие постарались сесть рядом со мной, чтобы я могла подсказывать, и я это делала настолько усердно, что скомкала свое сочинение и даже не успела его проверить. Председатель экзаменационной комиссии настаивал, чтобы мне поставили 3/3. Алевтине Федоровне удалось отстоять, чтобы хотя бы за содержание мне поставили 4. Итак, в аттестате у меня оказалось 5 по литературе, ибо за все годы обучения у меня иных оценок не было, за русский язык - 4. А вообще, средний бал аттестата у меня вышел 3,5. И вот с таким аттестатом я ринулась в Ленинградский государственный университет. Хорошо, хоть во время одумалась. Правда, этот аттестат не помешал мне впоследствии поступить в Литературный институт имени Горького, так как там в первую очередь оценивалось литературное творчество, за которое я заслужила оценку «отлично». Не став поступать в вуз, я начала свою трудовую жизнь. Но это - тема уже другого рассказа.

На страницу Литература