...продолжение

ТЯЖЕЛАЯ КАРТОШКА

Однажды немецкий конвой повел нас, несколько человек пленных, искать лопаты в переднюю зону. В ней находились кухня и пустой барак. Эта, так называемая "передняя зона", отделялась от нашего барака дополнительной оградой из колючей проволок. Немцы ввели нас в пустующий барак. На полу, возле входа лежали две лопаты, а несколько в стороне от них была насыпана большая куча картошки. Мы готовы были съесть глазами всю эту кучу. Конвой, заметив наше пристальное внимание к картофельной куче, быстро вывел нас с лопатами из барака.
По дороге в барак и в бараке перед моими глазами все стояла эта заманчивая куча желанной картошки. Мой живот тоже был не прочь отведать ее. Одна мысль вертелась в голове: как добраться до картошки? Утром, когда я шел умываться к водоразборной колонке, заметил, что колючая проволока, вернее ее нижний ряд, немного провисла. Если ее приподнять, то можно под ней проползти в переднюю зону и доползти до пустого барака. В голове сразу созрел план, и я стал ждать ночи.
Она выдалась лунной, хотя редкие облака нет-нет да и закроют ночное светило. Морозец был небольшой, градуса три. Я дождался, когда в нашем бараке все улеглись и заснули. Только один парень сидел возле печки и грелся. Решился сходить на разведку. Встал, прошел до туалета и посмотрел что делает охрана. Часовой ходил вдоль колючей проволоки, подняв воротник шинели. Он медленно то приближался к воротам, то удалялся в глубь зоны. Все было тихо. Вернувшись в барак, я заметил, что парень у печки не обратил на меня ни какого внимания. Улегся на нары. Одна мысль в голове: рискнуть или не рисковать? И все же я решился. Выйдя на улицу, немного постоял на ступеньках, огляделся. Силуэт часового маячил где-то в отдалении. Тишина. Пригнувшись, добежал до колонки. Замер, спрятавшись за нее. Охранник, дойдя до конца, повернул обратно, идет в мою сторону. Я притаился за колонкой. Громко стучит сердце. Кажется, в ночной тишине стук его разносится далеко. Часовой прошел мимо, подошел к входным воротам лагеря. Заговорил с другим охранником у ворот. Они закурили. Голубой дым в лунном свете хорошо виден из моего укрытия. Я, подхватив заранее подготовленную палку, ползком направился в сторону колючей проволоки. Дополз до нее. Приподняв палкой проволоку, зацепляясь за колючки, переполз на другую сторону.
Проволока предательски зазвенела. Оглянувшись, вижу охранника, направляющегося в мою сторону. Вжимаясь в землю, дополз до угла пустого барака. Спрятался за угол и наблюдаю за охраной. Все тихо. Часовой прошел мимо пустого барака. Я жду, когда он повернет обратно. Сердце бешено стучит в груди, готово выпрыгнуть. Охранник прошел, тихо насвистывая, мимо барака. Легкий ветерок раскачивает сосну, и ее ветви тихо шелестят в вышине.
Охранник отошел далеко, и я, быстро подскочив к двери, открыл ее. Дверь скрипнула, заставив меня еще раз вздрогнуть. И вот она, заветная куча картошки! В темноте тускло сереет на полу барака. Быстро-быстро набиваю картофелинами штаны, карманы, кладу за пазуху в гимнастерку все набил до отказа. Рад бы еще, да некуда. Растолстел, наверное, вдвое и стал похож на толстого запорожца в шароварах. С трудом поднялся с колен. Вышел на улицу и осторожно закрыл за собой дверь.
На улице все тихо. Луна по-прежнему ярко светит, шелестят ветви сосен. В душе у меня ликование, сколько еды я принесу! Но мне предстоит еще обратный путь, путь более трудный и опасный. Осмотрелся кругом. Охранника по близости не видно.
На четвереньках, придерживая ворот гимнастерки, подползаю к дыре в колючей проволоке. Опять осмотрелся часового не видно. Приподнял палкой проволоку и пытаюсь пролезть, да не тут то было. Я так растолстел, что застрял в проеме, зацепившись за колючки. И, вдруг я с ужасом вижу, что охранник уже развернулся и идет в мою сторону! А я, как в мышеловке, застрял под проволокой на открытом месте. Но охранник еще довольно далеко. Сильно рванувшись, слышу треск рвущейся ткани на спине и на коленке. Все вырываюсь из цепких объятий и успеваю спрятаться за колонку. Холодный пот стекает по лбу, не хватает дыхания. Мимо проходит охранник. Он спокоен и тихо насвистывает что то себе под нос. Теперь уже не страшно я в своей зоне. Пронесло! Фигура охранника скрылась за поворотом и я, уже не спеша, поднимаюсь на крыльцо барака.
В бараке тишина да храп уставших за день людей. У печки сидит тот же парень и греет руки. Он равнодушно проводил меня взглядом. Я, дотащившись до нар, стал выгребать картошку отовсюду и тихо складывать на доски. Теперь задача использовать всю добычу в течение этой ночи, так как хранить картошку негде в бараке только голые нары. Если немцы утром обнаружат картошку, последует наказание. Беру несколько картофелин, сажусь у печки и режу их на кружочки. Режу, не очищая, прикладываю к раскаленной железной трубе печи. Картошка шипит, румянится и сама отваливается от печки по мере поджаривания. Сосед с удивлением наблюдает за моими действиями. В его широко раскрытых глазах вопрос, откуда столько картошки? А картошка шипит и падает на пол ароматными кружочками. Приглашаю и его принять участие в пиршестве. Долго мы сидели у печки и все ели и ели картошку, думали, что не насытимся. Но всему приходит конец. Животы наши раздулись, мучительно хотелось пить. Но нужно было дожарить всю картошку, и мы растопили печку докрасна. Жареная картошка отлетала и сыпалась на пол. Мы все подобрали, завернули в тряпки и разложили по карманам шинелей.
Под утро от картошки тошнота подкатывает к горлу, болят животы. Стали с жадностью пить воду, но облегчения это не принесло, только еще больше позывы к рвоте. Мой напарник сумел облегчиться. Уже рассвело, и скоро нас погонят на работы. С туго набитым животом встал в строй. Полегчало только в пути, когда содержимое желудка немного растряслось. Этот урок мне надолго запомнился. Больше я не рисковал жизнью ради временного утоления голода.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

/Германия, 20 октября 1941/

Сегодня мне исполнилось двадцать лет... Ровно в шесть часов утра в наш барак вбежал немецкий солдат с палкой в руке. "Aufstehen!" "Встать!" И его палка обрушилась на спящих людей. В бараке все сразу зашевелились, инстинктивно защищая руками головы от ударов. Это был "Собака".
Всем охранникам в лагере военнопленные давали соответствующие их характеру клички. Большинству из них мы давали неблагозвучные, но очень точные и характерные прозвища. Например, одного прозвали "Пердун" (да простят меня строгие блюстители нравственности - что было, то было). Он выделялся среди аккуратных и подтянутых сослуживцев небрежностью в одежде. Форма на нем висела мешком, пилотка была натянута на уши. Был он среднего роста, белобрысый. Как бы выгоревшие ресницы дополняли бессмысленные и, даже глуповатые, серые глаза. Но главное, он постоянно производил очень неблагозвучные рулады. Его не стесняло даже присутствие рядом женщин. Возможно, в Германии это не считается зазорным, исходя из медицинских соображений. Нам же, "варварам", какими считали нас немцы, было странно постоянно слышать такие звуки. У нас это считается неприличным. К нашей радости "Пердуна" вскоре отправили на передовую. В окопах его талантам наверное, нашлось применение. Самое удачное место!
К сожалению, в лагере не задерживались и охранники, которые относились к нам по-человечески. Одним из таких немногих был "Тихий". Высокий, стройный и несколько сухощавый, он напоминал внешностью сельского учителя или агронома. Почти не повышал голоса при общении с нами, не бил пленных. На работу к нему в группу старались попасть все, но он набирал только постоянный состав. Он, пожалуй, единственный из охранников, о ком я и сейчас вспоминаю с уважением. Этого же прозвали "Собакой". Прозвали так за его жестокое, зверское отношение к пленным. При распределении на работы каждый старался не попасть под его конвоирование, как правило, кончавшееся жестоким избиением.
Утро в этот день было хмурым и морозным. На общем построении мысли уводили меня далеко от лагеря в родные края, в Москву. День рождения впервые без близких, вдали от Родины... Нашу группу строем повели в сторону канала. Путь проходил по дороге через небольшую деревню. Наши деревянные колодки гулко выстукивали дробь по мерзлой земле. И каждый раз, следуя этим маршрутом, при прохождении деревни наши конвоиры бранью и побоями заставляли нас ускорить шаг. А мы, вечно голодные, старались схватить с деревенской дороги либо огрызок яблока, либо окурок. Если немцы замечали это, то "счастливчика" заставляли тут же выбросить находку. Далее следовали пинки, побои, ругань и приказ бежать. Но вот уже вдали показался канал, на берегу которого стоят пустые вагонетки, ожидая нас. Конвоиры разводят для себя костры по краям строительной площадки. Нас же заставляют скинуть шине и, чтобы мы быстрее шевелились на морозе, быстрее работали. Впереди день тяжелой и изнурительной работы по загрузке и откате вагонеток с мерзлой породой и камнями на ветру и морозе. Использовали нас как рабов на строительстве дорог и укреплении канала. Но мне-то сегодня двадцать лет! Медленно тянется мой день. А мысли неотступно уносят меня на Родину...
Вдруг резкий удар палкой по спине. Немец увидел, что я задумался, напомнил мне о том, где я нахожусь. С Днем рождения! Темнеет. Заканчивается наш каторжный рабочий день. Нас ведут в лагерь. Еле-еле передвигаем ноги от слабости из-за постоянного недоедания. Сзади бьют немцы отставших ослабевших наших товарищей. Одного из них, бывшего школьного учителя, приходится нести на руках. Человек пять-шесть подхватывают его и, тяжело пошатываясь, несут в лагерь. Немцы, смеясь над нами, наблюдают это. Всех нас быстро пересчитали и загнали в бараки. Попав в тепло барака, мы сразу расслабились, усталость валит с ног. Кто-то сел на скамейку у печурки и заворожено глядит на багровое пламя в топке. Другие уже улеглись на дощатые нары. На улице совсем темно. А мои думы опять о доме и родных...
Вдруг в тамбуре застучали кованые сапоги. От удара ногой дверь резко распахнулась на пороге "Собака". Широко расставив ноги, держась руками за косяк, он мутным взглядом обводит барак. "Собака" сильно пьян. Предчувствуя что-то недоброе, мы замираем на своих местах, как на моментальном снимке. Мутный взгляд останавливается на мне... Вижу лютую злобу и ненависть в этом взгляде. "Собака", шатаясь, подошел к столу, сел на скамейку, не спуская с меня пьяных глаз. Резко, с неожиданным остервенением, ударил кулаком по столу и... истерично заплакал, упав на скрещенные руки. Я в недоумении наблюдал эту сцену, стоя у своих нар.
Несколько минут он истерично рыдал, затем резко выпрямился, и опять его багровое, залитое слезами лицо смотрело на меня. Вдруг он заскрежетал зубами и выдавил со злобой: "Du bist Moskauer!" И вновь кулаки обрушились на крышку стола. Немец встал из-за стола и, пьяно покачиваясь, вплотную подошел ко мне. Мы смотрели в упор друг на друга. "Собака" что-то говорил сквозь стиснутые зубы, глядя мне прямо в глаза. Потом он резко отшвырнул меня и выбежал на улицу. Все обитатели барака в недоумении наблюдали происходящее.
Прошло несколько минут и вновь послышались тяжелые, пьяные шаги. У меня появилось предчувствие чего-то недоброго... Опять на пороге барака "Собака", теперь уже без пилотки, с буханкой хлеба в руке. Шатаясь, подошел к столу, сел, положил буханку перед собой. Велел позвать переводчика. И опять на меня смотрели налитые злобой глаза, смотрели не мигая. Вбежал переводчик. Немец стал что-то долго ему говорить, часто слышалось слово "Moskau". Затем переводчик велел всем, кроме меня, подойти к столу. Из его слов мы поняли, что брат немца на днях погиб под Москвой, и он хочет услышать русскую песню о Стеньке Разине. Пока переводчик все это говорил, пьяный солдат нарезал буханку своим штык ножом. "Собака", ударив по столу кулаком, приказал всем запевать. И вот, вначале робкие отдельные голоса, а затем, нарастая и усиливаясь, полилась наша удалая русская песня про атамана. Голоса сливались в дружный хор. Немец, пьяно рыдая, опустив голову на руки, время от времени выкрикивал в мою сторону: "Moskauer!". Песня повторялась вновь и вновь. Насытившись пением, немец роздал хлеб всем, кто пел. Потом подошел ко мне и, сильно размахнувшись, ударил меня в лицо кулаком, сбив с ног. Затем он повернулся и, сутулясь, вышел из барака. Вот так я, москвич "Moskauer", встретил свое двадцатилетие. С Днем рождения!

УЧИТЕЛЬ

Темные силуэты высоких сосен в зимних сумерках отчетливо вырисовываются на фоне снега. Они величаво возвышаются над серыми и уродливыми сооружениями рук человеческих над нашими лагерными бараками. Сосны шумят ветвями, раскачиваются под холодным, зимним ветром. Далеко от нас Родина, там тоже сейчас зима, но зима родная, русская. Здесь же все чужое. Забросила нас, русских военнопленных, далеко на запад Германии военная судьба.
Напротив моих нар, у окна лежит человек лет 30-35. Мы знаем о нем, что он школьный учитель, добровольцем ушел на фронт. На медкомиссии он скрыл свою болезнь туберкулез и попал на фронт. Затем, окружение, плен. В плену, при скудном питании и тяжелой работе у него обострилась его болезнь. Теперь он уже несколько дней не может подняться с нар от слабости. Он выделялся среди остальных узников тем, что был всегда спокоен, уверен в себе и ни при каких условиях не сквернословил, не ругался. Наоборот, учитель пытался подбодрить нас, укрепить наш дух. Остальные видели его стойкость и уверенность, что придавало новые силы измученным людям. Но по всему было видно, что его дни сочтены. Он буквально захлебывался продолжительным, кровавым кашлем. Почти не спал из-за кашля.
Однажды утром немецкая охрана стала выгонять всех из барака и строить на плац. Подняли и учителя. Мы попытались объяснить немцам, что он болен "er ist krank". Но охранники, рассмеявшись, пинками стали выталкивать изможденного болезнью человека на улицу. Мы все уже стояли в колонне, когда из барака показалась высокая, худая фигура учителя. Он вышел, с трудом переставляя ноги, опираясь руками за стены барака. Длиннополая шинель висела на нем как на жерди. На небритом, осунувшемся лице выделялись большие, но тусклые глаза. Он отрешенно осматривался кругом. При каждом шаге его покачивало и он с трудом сохранял равновесие. Двое из нашей колонны подхватили под руки больного и встали с ним в конце строя. Вся колонна, дробно стуча деревянными колодками, медленно двинулась к воротам лагеря.
Холодное декабрьское утро неприветливо встретило нас морозом. Вышли за ворота. Медленно бредем по застылой дороге, но сзади слышатся окрики конвоиров и удары. Это немцы подгоняют нашего учителя. Он совсем не может идти, да и двое наших товарищей с трудом тащат почти бесчувственное тело. Нашу колонну ведут для работы на укрепление канала. Идти нужно примерно километра три. Дорога проходит через небольшую деревню, где мы стараемся поднять с земли что-либо съестное или окурки. Охранники жестоко избивали, если замечали это.
Вот вдали показался канал. Вдоль берега проложены рельсы, на них стоят вагонетки. Нам надо перейти на противоположный берег, там наш участок работы. Через канал проложены временные мостки. Они узкие, без перил. Перебираемся по обледеневшим доскам на другой берег. Охранники разводят костры, а мы должны быстрее работать лопатами, что бы хоть немного согреться, ведь шинели приказано снять. Некоторых любимчиков немцы приглашают к костру немного погреться. Это те, кто всячески старается угодить охранникам. А остальным окрики, пинки да побои. Учитель стоял, оперевшись на черенок лопаты. Он коченел, покачиваясь на ветру. Ни какие окрики и пинки не могли заставить его работать. Так он простоял до обеда, когда нам привезли баланду. Немцы не дали ему баланды, объяснив это тем, что он лентяй и не заработал свой обед.
После обеда один из охранников подозвал меня и еще одного пленного к учителю. Он велел помочь ему перейти на противоположный берег канала по мосткам. Мы помогли учителю спуститься с крутого берега, подвели его к мосткам. Тогда другой охранник приказал учителю одному перейти на другую сторону канала. Мы остановились в нерешительности. Второй охранник подбежал и прикладом подпихнул немощного человека к мосткам. Пошатываясь и неуверенно ступая, учитель медленно побрел по узким мосткам. Немец шел сзади и толкал его прикладом винтовки. В самом конце моста охранник, как бы случайно, толкнул плечом совершенно ослабевшего человека. Тот оступился и с криком упал в ледяную воду возле берега. Остальные охранники, наблюдавшие эту сцену, громко расхохотались. Бедняга упал с высоты около двух метров и пытался подняться из воды. Его голова то показывалась из воды, то исчезала в черной ледяной купели. Слышались его мольбы о помощи. Мы подбежали с напарником и с большим трудом помогли товарищу выбраться на берег. Шинель пропиталась торфяной водой и была неимоверно тяжелой. Мы усадили учителя на скамейку возле сарая с инструментами. Нам же немцы разрешили погреться у костра.
Всю вторую половину рабочего дня учитель просидел на скамейке. Шинель на нем превратилась в ледяной панцирь, с волос свисали сосульки. По окончании работы нас построили в колонну. Несчастного не могли поднять со скамейки ни крики, ни удары палкой.
Тогда конвоиры выбрали четверых пленных покрепче и велели нести учителя в лагерь на руках. Со смехом, один из охранников накинул на шею бедняги веревочную петлю, другой конец веревки дал одному из заключенных. Мы все стояли на морозе и наблюдали это издевательство. Колонна двинулась в путь. В дороге немцы радовались своей "удачной" шутке, погоняли время от времени нашу процессию. Проходя по улице деревни, мы стали объектом насмешек обывателей. Особенно веселились местные мальчишки. Они с гиканьем носились вдоль колонны и бросали в нас комья грязи.
В бараке мы усадили учителя у печки, а когда он оттаял, раздели и уложили на нары, укрыв сухой шинелью. Ни жалобы, ни стона не услышали мы от учителя, только кашель его стал чаще и надрывнее. К утру его не стало. Мы даже не заметили, как он умер - тихо и незаметно...

НОВОГОДНЯЯ НОЧЬ

/Германия, декабрь 1941/

Через два месяца мы будем встречать новый 1971 год. А мне вспомнился последний день 1941 года.
Нас, группу примерно из двадцати военнопленных, привели в лагерь поздним вечером. Гулко стучат по мерзлой земле деревянные колодки. Конвой из молодых немцев был в этот день необычайно жесток и раздражен. По их поведению мы поняли, что обстановка на фронте сложилась не в их пользу накануне Нового года. Других источников информации у нас не было. Усталые после длительного перехода, опухшие от голода, мы медленно разбредаемся по бараку в ожидании баланды из бураков единственной нашей пищи. А за пределами барака раздается смех и громкие возгласы: немцы готовятся к встрече нового 1942 года. В бараке стемнело быстрее, чем мы успели доесть свою скудную похлебку. И только блики от огня в чугунной печке играют на стенах и потолке барака. Кто-то из ребят обмолвился о приближении Нового года, и сразу лица остальных пленников в бараке посуровели. Вспомнились милые, далекие сейчас края, вспомнились родные и близкие...
Но усталость брала свое, с трудом изможденные люди забирались на холодные дощатые нары и сразу забывались тяжелым сном. Догорали угли в печке...
Нас разбудил яркий электрический свет и шум в дверях. Все подняли головы. В дверях стояли вооруженные немцы, а с ними две девицы. Пьяно хохоча и переговариваясь между собой, они рассматривали нас, как диковинных зверей в зоопарке. Через некоторое время, вдоволь насмотревшись, они вышли из барака. Свет погас. На улице, за пределами лагеря, еще слышались смех и песни. И мы вновь забылись сном, но ненадолго.
Яркий свет, ругань и пинки подняли нас с нар. Два дюжих солдата с винтовками за плечами стали палками сгонять нас на пол. Били по чему попало. В этот миг барак напоминал разбуженный муравейник. Босых, без головных уборов и без шинелей, нас выгнали на мороз. Снег обжигал наши ноги. Нас, дрожащих от холода, выстроили в шеренгу перед бараком. Переводчик сказал, что немцы хотят проверить, чистые ли у нас ноги. Хочу заметить, что за все время плена нам настоящего мыла ни разу не давали. Иногда давали какую-то мыльную глину, от которой тело чище не становилось.
Один из немцев встал у двери барака с палкой в руке, а второй немного поодаль. Метрах в 2О - 3О стояла обледеневшая колонка, до которой нужно было добежать, вымыть ноги, вернуться и показать их второму немцу. Если он сочтет, что ноги еще не достаточно чистые, то он ударами палки заставит опять бежать к колонке. И так приходилось несколько раз бегать от немца к колонке и обратно. И постоянно получать полновесную порцию ударов... То и дело слышалась немецкая ругань и слово "Komm!". И сыпались удары палкой по костлявым спинам. "Счастливчики" направлялись к бараку, где первый солдат в тесном тамбуре добавлял свою порцию ударов. Постепенно все возвратились в барак, еле волоча замерзшие ноги. Наконец свет погас. Долго мы не могли согреться и прийти в себя от побоев. Печка догорела и уже остывала. Пришлось встать с нар и подбросить в печку несколько горстей угля. В топке он долго дымил, потом как-то разом дым превратился в пламя и снова по стенам забегали зайчики-блики.
Не успел улечься на нары, как с улицы донеслись приближающиеся голоса немцев. Тяжелые кованые сапоги уже загремели в тамбуре и вот в барак вваливается пьяная компания, горланя какую-то песню. Среди солдат были и несколько пьяных женщин. "Aufstehn" - "Встать!". И снова град ударов обрушивается на измученных людей. Опять нас построили перед бараком. И вот началась забава "сверхчеловеков"... Несколько немцев ставят пленного на четвереньки, и один из них с воплями вскакивает ему на спину, при этом жестоко избивая пленного палкой. От боли и ненависти не чувствуешь мороза... Нет сил и возможности сопротивляться, мстить... Вот уже и одна из немок пытается встать на спину пленного. Два солдата поддерживают ее за руки. Каблуки врезались в спину. Пьяно пошатываясь, она не может удержаться, спрыгивает в снег. Бедняга еле ползет в сторону барака, осыпаемый пинками и ударами палок. Насытившись новогодним представлением, немцы загоняют нас ударами палок в барак.
Небо уже светлеет, а за колючей проволокой в уютных немецких домах еще горят праздничные огни, слышны веселые песни... На предрассветном небе стали вырисовываться очертания сосен, окружающих наш барак. Сосны молчаливые единственные свидетели этого драматического представления. Вот так "весело" мы встретили новый 1942 год.

ТАНКИСТ

/Германия, Меппен, март-апрель 1942/

До сих пор стоит перед глазами один случай. Был среди нас невысокого роста паренек, который всегда ходил в шлемофоне. В первых боях в его танк попал снаряд и он один остался в живых из экипажа. Паренька обожженным и контуженным взяли в плен, он почти ничего не слышал. Мы старались по мере своих сил помочь ему, приносили еду, на работах старались поставить на легкий участок. И вот однажды охрана сгоняла пленных на плац и все бежали туда, подгоняемые окриками. Мы жестами и знаками пытались объяснить танкисту, чтобы он бежал быстрее на плац. Он же, удивленно раскрыв глаза, не спеша, шел между бараков. Один из немцев догнал его и штыком хотел уколоть парня в ягодицу, но промахнулся и, не рассчитав удара, вонзил штык в ляжку. Танкист вскрикнул, упал, держась левой рукой за рану. А немец в бешенстве бил его плашмя штык ножом куда попало. Мы вернулись и, подхватив под руки паренька, повели его в строй. Этот случай всех нас потряс. Хотелось отомстить, да не было возможности.
В тот день, как всегда, хмурым ранним утром нас повели на работы. Работа заключалась в уборке железнодорожных путей возле товарной станции. Морозный воздух пробирался под шинель, мерзли руки, уши, лицо. Конвой, греясь у костра, зорко следил за нами. Каждый солдат отвечал за работу четырех - пяти военнопленных. Часовые у костров о чем-то переговаривались.
Холод и голод заставлял нас быстрее шевелиться, но ослабевшие ноги не слушались, и от этого теплее не становилось. Посиневшие, мы еле-еле двигали лопатами. Мороз в тот день, видимо, донимал и наших конвоиров, так как они, к нашему удивлению, меньше нас погоняли, не били. Больше они грелись у костра, а нам было холодно, зато не больно. Время на морозе тоже как бы застыло. Каждый из нас с нетерпением ждал прихода машины с нашей баландой. Ждем время обеда мы, ждут и немцы, поглядывая на железнодорожный переезд, откуда должна появиться машина. Вот и она! Каждый конвоир спешит быстрее собрать свою группу. Крики, ругань. Бачки с теплой баландой уже стоят на земле, вокруг них тает снег. Но что такое? Немцы еще и еще раз пересчитывают пленных. Одного человека не хватает! Всех пинками и прикладами загоняют в пустой станционный сарай. И по одному выгоняют на улицу, ногами опрокидывают бачки с нашей баландой. Снег быстро тает, оставляя на почерневшей земле вареные капустные листья.
Одному из наших удалось бежать! К черту баланду! Ведь наш смельчак на воле! Всю долгую дорогу до лагеря немцы нещадно гнали нас сапогами и прикладами. Причем, перед дорогой нас заставили снять шинели и оставили в одних гимнастерках. Вот и колючая лагерная проволока. Нас выстроили в шеренгу перед воротами лагеря, на территории немецких казарм. Все немцы сильно возбуждены, что не сулит нам ничего хорошего. Я стою последним в шеренге, перекинув шинель через левое плечо. Немцы стали по одному выводить из строя не любимчиков. Это те, кто не нравился им медлительностью в работе, физической слабостью или непокорностью. И меня последним вывели из строя. За хмурый взгляд и за то, что я москвич - уж больно они не любили москвичей. Набралось нас ровно десять. Остальных отправили в бараки. Стоим и не знаем своей участи.
Но вот во всем лагере заметное оживление среди немцев. Через некоторое время мы видим толпу немцев, которые прикладами подгоняют невысокого человека. Он бежит, спотыкаясь и падая. Теперь мы видим, что это наш танкист. Лицо его все разбито в кровь, гимнастерка разорвана, он без своего шлема. Согнувшись, как затравленный зверь он падает, вскакивает и вновь падает под ударами. Немцы озверело бьют куда попало, и его, полуживого, бросают около входа в барак. А мы, штрафники, ждем своей участи.
Вот из дверей немецкой кухни вышел повар в белом крахмальном колпаке. Он держал в одной руке две палки, а в другой табурет. Нам стало ясно, для чего он принес эти предметы...
Всех заключенных выгнали из бараков смотреть на экзекуцию. Один за другим мои друзья по несчастью получают порцию розог. Вот и моя очередь. Ложусь животом на табурет и крепко держусь руками за ножки. Резкий свист палки и посыпались удар за ударом. Случилось так, что один удар пришелся мне по копчику. От такой резкой боли я, как пружина, рванулся и ногой в деревянной колодке угодил немцу прямо в лицо... Он сразу бросил палку и зажал лицо руками. Между пальцев у него алыми струйками потекла кровь. Мой удар пришелся немцу чуть ниже правого глаза.
Ко мне подбежал здоровяк-повар и еще один солдат. И вот они двумя палками принялись дубасить меня. Всю дорогу от табурета до барака они продолжали избивать меня. На четвереньках я вполз в барак, еле-еле дотянул до нар и повалился на них животом, свесив голову вниз. Все тело горело, как ошпаренное кипятком. Ребята в бараке тихо обсуждали случившееся.
Потом мы узнали, что наш танкист бродил по немецкому городку и выпрашивал еду. Немки его накормили, после чего он сам вернулся в лагерь... И стоило из-за этого бежать?!
В это время танкист лежал полуживой возле барака. Немцы строго запретили подходить к нему. До самой темноты слышны были глухие удары - немцы продолжали избивать у барака танкиста.
Не увидел наш танкист рассвета... Его тело немцы бросили под сводчатую крышу бетонного бомбоубежища как бездомную собаку... Всю ночь я не мог заснуть. Боль и ненависть комом подступали к горлу. Слез не было, но спазмы перехватывали дыхание. Утром я не мог подняться с нар. Комендант в барак не заходил. Всех, кто был еще мало-мальски здоров, погнали на работы. Я и еще двое доходяг, на работу не вышли. Вдруг в нашу комнату вбежал комендант с кисточкой и банкой с водой. Через переводчика он сказал, что нужно обмыть лицо нашего танкиста... Оставшиеся двое испуганно посмотрели на коменданта. Я понял, что они боялись мертвецов. Пришлось мне дать согласие на эту работу.
С трудом я сполз с нар, так как вся правая нога, вплоть до ягодицы, вздулась и была в синих рубцах. Левой досталось немного меньше. Железобетонная крыша бомбоубежища лежала прямо на земле, и влезть под нее можно было лишь ползком. Покойник лежал на спине. Вместо лица кровавая маска, левая рука неестественно заломлена за спину к голове (наверно сломана). Запекшаяся кровь на изорванной гимнастерке свидетельствовала о ночной трагедии. С трудом обмыв кисточкой разбитое лицо танкиста, я с отвращением отбросил банку с кистью и потащился в барак.
Часа через полтора в барак зашли несколько офицеров с комендантом. Комендант крикнул: "Achtung!" Двое встали по стойке "смирно", а я продолжал лежать на нарах. Комендант, злобно сверкнув глазами, подскочил ко мне. Он что-то яростно выговаривал мне по-немецки, видно ругал. От группы офицеров отделился один одетый в польскую форму и заговорил на понятном мне языке: "Почему не встаешь? Немцы могут быть недовольны!" Я с трудом слез с нар на пол, повернулся к ним спиной и, спустив свои штаны ниже колен, показал им опухшие и избитые ноги.
Офицеры о чем-то посовещались, поляк сделал пометки в своей записной книжке и записал мою фамилию. Затем он сказал мне, что я направляюсь в госпиталь.
Примерно через полчаса я, еще несколько человек и гроб-ящик с телом танкиста погрузились в грузовую машину и под охраной поехали в лагерь-госпиталь.

ДНЕВАЛЬНЫЙ

Наш барак разбит на три отсека. В первом были: переводчик, повара и украинцы. Во втором, в среднем - мы, преимущественно русские военнопленные. И в последнем, третьем - только украинцы, преимущественно западники. Большинство из них добровольно сдались в плен немцам, зачастую убив при этом своих командиров и политработников. Среди военнопленных западники вызывали отвращение своим предательством. При любой возможности мы старались поживиться за счет их запасов. У каждого из отсеков был свой, независимый от других, вход. Такое размещение придумал комендант лагеря для большей изоляции разных групп пленных. В этих трех отсеках было примерно одинаковое устройство и расположение.
Деревянные нары располагались вдоль внутренних перегородок барака. Нары были немного наклонными в сторону ног, высотой от пола около метра. Спали мы прямо на голых досках, прикрывшись своими суконными, драными шинелями. Шинели мы не могли залатать из-за того, что ни у кого не было ни ниток, ни иголок.
Однажды утром мои ноги так распухли от голода, что я не смог надеть свои деревянные колодки и выйти на общее утреннее построение. Комендант не досчитался в строю одного человека и, разозленный, вбежал в наш отсек барака. Я в это время сидел на скамейке возле печки "буржуйки". Комендант вбежал с палкой в руке, рассерженный, что-то зло выкрикивая мне, заставляя встать в строй. Я ему показываю на свои распухшие ноги, объясняю, что из-за этого не могу надеть колодки. Немец вышел.
Через несколько минут он вернулся. Он принес и швырнул мне другую пару колодок. Но и эта пара не подошла я не смог даже втиснуть ноги в эти колодки.
Зло выругавшись, комендант велел мне остаться на этот день дневальным по бараку. Остальных пленных повели на работы. В этот день была по-настоящему зимняя, морозная погода.
Через полчаса после ухода моих товарищей, в барак опять вошел комендант. Он велел мне подмести пол во всех помещениях, очистить от золы все печки, проветрить помещения. Затем он велел мне взять два ведра и принести с улицы уголь для печек. Я ему показываю, что на улице мороз, а я без обуви. Комендант, рассвирепев, заорал: "Raus!"- "Вон!". И я, подхватив ведра, в одних портянках выскочил на улицу. Быстро набрав уголь из кучи, бегом возвращаюсь в барак. И так три раза. Портянки промокли и обледенели, а ноги совершенно окоченели.
Только я успел натаскать угля, как опять появился комендант. Он через переводчика объяснил мне, что на наш отсек полагается полтора ведра угля, а на остальные отсеки - по два ведра с четвертью. Я учтиво и внимательно, выслушал его назидание, но после его ухода все сделал по-своему. Засыпал свою печку до отказа углем, часть высыпал на пол и еще оставил полное ведро угля у печки. Остальной уголь я поделил между двумя другими украинскими отсеками. Перед приходом с работы своих товарищей я растопил все печки. Свою печку я так раскалил, что портянки мои моментально высохли.
Вот уже застучали по мерзлым ступенькам колодки вернувшихся с работ пленных. Уже с порога послышались одобрительные голоса моих товарищей, ведь еще ни разу в нашем бараке не было так тепло! Но совсем другое настроение было в соседних отсеках. С шумом и криком вбежали соседи, ругаются, что у них не достаточно тепло. Спрашивают, кто сегодня дежурный. Я выступил вперед и сказал, что не честно всегда обделять нас углем. Разгорелся спор, почти до драки.
На шум в бараке прибежал комендант. Переводчик все ему объяснил, указав на меня как на виновника. Комендант с силой ударил меня палкой по плечу. Затем он вывел меня на середину и что-то стал кричать мне в лицо, показывая на ведро с углем. Переводчик перевел его слова. "Сейчас будет наказан вор, который украл уголь, чем нарушил закон Германии. За это каждый из присутствующих должен дважды ударить его розгой. “Кто первый?"
Первыми вышли два повара. Они от души лупили розгами по моим костям, не считая ударов. Низкий потолок не давал им сильно размахнуться, так они старались ударить наотмашь, со свистом сбоку. Затем принялся за меня переводчик. Потом, правда, не нашлось желающих продолжить экзекуцию.
Но и этого мне было предостаточно, рубцы от ударов полыхали огнем. Украинцы унесли ведро с углем к себе, а наши ребята улеглись в хорошо протопленном помещении. А мне было и больно и радостно. Все-таки я сделал доброе дело и мои товарищи это оценили.
На следующее утро комендант выгнал меня на работу. Обернув в один слой портянки, я с трудом натянул колодки на ноги. Проработав на канале весь день, я стер в кровь ноги и с трудом смог добраться до барака. Вот так я был впервые дневальным.

РУССКАЯ КОСТЬ

/Из серии "Госпиталь"/

Однажды немцы решили сделать дезинфекцию наших матрацев-одеял. Поясню что это такое. В Германии зимы бывают обычно по-европейски теплыми, но зима 1941-42 годов была необычайно холодной. Бараки, где расположился так называемый "госпиталь", построены были из тонких досок, совершенно не утеплены. Поэтому в сильные морозы температура в бараке мало отличалась от наружной. Немного теплее было от того, что бараки постоянно были переполнены. Но и днем и, особенно ночью, в них сохранялась отрицательная температура и вода в баке замерзала. На нарах лежали только матрацы, сплетенные из бумажных веревок и набитые соломой. Из-за сильного холода пленным приходилось укрываться ими вместо одеял. Укроешься, бывало таким "одеялом", солома шуршит и слышится порой попискивание наших сожителей. В матрацах находили убежище мыши с мышатами. Весело нам спалось под такой аккомпанемент!
Однажды под вечер в барак ввалилась орава немцев и они стали нас прикладами выгонять на улицу. Построили всех заключенных перед бараком и объявили, чтобы мы выносили все матрацы и складывали их в одну кучу. Видно немцы торопились побыстрее управиться до ужина и подгоняли нас, чтобы мы быстрее шевелились. Больные и обессиленные люди едва передвигали тяжелые ноги. То и дело слышалось: "Los! Los! Schnell!" Пинки сапогами и удары прикладами.
Один из немецких солдат особенно рассвирепел и, подскочив к одному из заключенных, заорал на него. Потом он, схватившись обеими руками за ствол винтовки, с размаху обрушил приклад на пленного. Удар пришелся по плечу. Но эффект превзошел все ожидания: от сильного удара винтовка разломилась надвое!
Немец держал в руках ствол с затвором, а приклад винтовки болтался на ремне. В первые момент он оторопел от случившегося, тупо разглядывая то, что недавно было винтовкой. Потом он опомнился и в бешенстве, с руганью погнался за виновником происшествия.
Пленный, схватившись здоровой рукой за ушибленное плече, отбежал подальше от разъяренного фашиста. Сквозь боль на лице его проступала улыбка. Да, русская кость оказалась крепче немецкого приклада! Но немец все же настиг свою жертву и с размаху, сильно ударил несчастного кулаком в затылок. Пленный упал, закрывая голову руками. Озверевший садист бил и бил поверженного коваными сапогами. При каждом ударе были слышны только тоны избиваемого. Группа немцев наблюдала за происходящим. Их этот случай тоже сильно позабавил . Они со смехом его обсуждали, подзадоривая своего приятеля.
Прекратил избиение только подошедший несколько позже ефрейтор. Он с трудом смог отвести в сторону совершенно озверевшего солдата. Мы же подняли нашего товарища и отвели к бараку. Там мы усадили его на ступеньки и вытерли его окровавленное лицо.
А тем временем немцы уже подожгли кучу соломенных матрацев и она ярко пылала в сгустившихся сумерках, освещая багровым светом стены бараков. Искры поднимались высоко в небо, гасли в вышине и опадали хлопьями пепла. Огромный костер пылал долго и часто из его раскаленной сердцевины раздавались выстрелы. Это лопались в жаре наши сожители, невольные пленники концлагеря.
Постепенно огонь стих и на земле осталась только куча раскаленной золы, которую к ночи разметал ветер. Мы разошлись по своим баракам. С этого времени мы спали на голых нарах. От холода нас могли укрыть лишь наши потрепанные и худые шинели. Теперь в бараке уже не было слышно писка. А мы еще долго вспоминали, как русская кость победила немецкое оружие!

ЛИМБУРГ
/Германия конец 1941 года/

Около города Лимбург располагался большой лагерь военнопленных разных национальностей. Здесь были в заключении и русские, и югославы, и англичане, и поляки - всех не перечислить. Весь лагерь был разбит на секции по национальностям.
Наш, русский сектор, был самым дальним, то есть он был в самом дальнем конце лагеря. По всему периметру лагерь был обнесен в три ряда ограждением из колючей проволоки. К нему был подведен ток высокого напряжения. По углам стояли пулеметные вышки в прожекторами. На территории русского сектора были выстроены шесть огромных деревянных бараков. С торцов имелись две двери.
Полы в бараках были вымощены красным кирпичом. Каждый барак был разделен на две части. Первая часть, около входной двери - административная (канцелярия).
Во второй части находились нары для узников. Заключенные размещались на четырехъярусных нарах. Их загоняли в бараки только на ночь. Утром в шесть часов охрана, вооруженная палками и с овчарками врывалась в бараки и устраивала нам "подъем". Ударами палок пленных, как скотину, сгоняли к узким дверям барака. Человек триста, стараясь избежать ударов охранников и укусов собак, беспорядочно теснятся у дверей. Особенно доставалось тем, кто оказывался последним. Выйдя из дверей на улицу, многие сразу же садились в изнеможении на землю. Люди были крайне истощены. И так каждые день...
В первом бараке содержались заключенные из командного состава Красной Армии. В пяти других - рядовые красноармейцы. Кроме бараков на территории нашего сектора был еще кирпичный туалет. Немцы строго следили за чистотой на территории лагеря. Если они заметят, что кто-то нарушил чистоту в бараке или намусорил около него, то нарушителя строго наказывали. Сначала его избивали палками, а затем бросали в яму с нечистотами позади туалета. Если же наказанный пытался ухватиться за край ямы, то следовали удары палок по рукам и несчастный сваливался в зловонную яму.
Было несколько случаев, когда заключенные захлебывались зловонной жижей и тонули в яме. После наказания заключенного поливали из пожарных брандспойтов. Мощные струи сбивали его с ног, что очень смешило охранников. Беднягу гоняли струями из нескольких шлангов, как футбольный мяч по полю. После наказания остальным заключенным через переводчика объясняли, что так будет с каждым, кто нарушит порядок и запрещали о темноты подходить к наказанному. Жертва оставалась лежать на плацу до темноты.
Часто по утрам охрана устраивала нам "зарядку". Еще до рассвета нас палками выгоняли из бараков. Выстраивали в несколько рядов. По команде или по свистку заставляли обессиленных людей присесть, встать, присесть, встать... и так до бесконечности. Строго следили охранники за выполнением упражнений, палками наказывая не успевших исполнить команду. Били жестоко!
Комендантом лагеря был крупный и высокорослый офицер (не помню в каком звании), лет 35-ти, рыжий и конопатый. Он всегда ходил с закатанными рукавами, обнажив толстые волосатые руки. Пленные его так и прозвали "Рыжий". Отличался он особым пристрастием к чистоте и порядку. Всякое малейшее нарушение приводило его в бешенство. Днем пленным категорически запрещалось входить в бараки. Нарушителя порядка неминуемо строго наказывали. Весь день мы находились на специально отведенном для пленных плацу. И ни какие погодные условия не могли нарушить заведенного порядка.
Однажды в знойный полдень мы сидели на плацу, и изнывали от жары. Опухшие от голода и совершенно обессиленные, мы с нетерпением ждали вечера, когда можно будет наконец зайти в барак. Вдруг к нам подбежал "Рыжий". Он размахивал длинной и тяжелой доской. Из его бессвязной ругани мы только смогли понять, что кто-то из заключенных нарушил заведенный порядок. Размахнувшись, он бросил тяжелую доску в гущу сидящих людей. Пленные едва успели отпрянуть в сторону. От резкого движения меня закружилась голова и я, падая, уткнулся в чью-то спину.
Товарищи подхватили меня и подняли под руки. Они отвели меня подальше от "Рыжего". А он все продолжал беситься и бросать доску, целясь в самую гущу пленных. Я часто вспоминаю этот эпизод, когда вижу по телевизору стадо загнанных животных, мечущихся в поисках безопасного места.
Были и более трагические случаи, когда голодные и отчаявшиеся люди кончали самоубийством жизнь, бросаясь на колючую проволоку под высоким напряжением. Утром мы видели тогда фигуру несчастного в неестественной позе, висящего на лагерном ограждении.
Для устрашения оставшихся в живых, трупы не снимали два, а то и три дня. В таких нечеловеческих условиях слабые духом быстро теряли волю к жизни. Но надо вытерпеть, надо выжить!
Нашими соседями были английские военнопленные. Их бараки были в соседнем секторе за двумя рядами колючей проволоки. Они были очень прилично одеты в свою, выглаженную и чистую форму со знаками различия. В то время как мы еле-еле передвигали ноги от постоянного недоедания, англичане играли в своей зоне в футбол и волейбол!
Так было потому, что военнопленные других стран получали помощь от Красного Креста и посылки со своей Родины. Советский Союз не входил в эту организацию, объявив ее шпионской. Поэтому наш ежедневный рацион состоял из 100 граммов эрзац хлеба с опилками, баланды из капусты с буряками, да "чай" с сахарином. Лишь изредка доставалась чайная ложка яблочного повидла.
Бывали случаи, когда англичане, наблюдая за нами и сочувствуя нам, перебрасывали через ограду на нашу сторону галеты. Возникали сразу шум и свалка за эти галеты. Немцы, услышав шум, подбегали к дерущимся. Они палками разгоняли толпу, избивая всех без разбору. Иногда на шум драки немец с вышки давал несколько очередей из пулемета поверх голов, а то и в толпу...
Часто из первого барака, где за постоянно закрытыми дверями находился комсостав, слышался шум и крики. Тогда в него врывались немцы в черной форме "SS". Не было дня, чтобы из этого проклятого барака не выносили по два-три трупа. Видно командирам и комиссарам приходилось не легче нашего...
Вдали, на почтительном расстоянии от лагеря были видны силуэты зданий городе Лимбурга. Там продолжалась мирная жизнь. Ближе к лагерю проходила городская железная дорога и с южной стороны часто доносился удаляющийся перезвон колокольчика поезда. «Динь, динь, динь» - еще долго звучало в ушах, наводя тоску и грусть…

ПОБЕГ

I

Солнечным июньским утром нас, 115 военнопленных, построили перед бараком. Мы сразу догадались, что предстоит дальняя дорога. Все наше скромное имущество велено было взять с собой. А скарб наш состоял всего лишь из потрепанных шинелей выцветших пилоток, котелков или банок под баланду, да ложек (у кого они были).
Вывели из лагеря. Впереди показалась товарная станция города Лимбург. Уже знакомые нам товарные вагоны стояли на запасных путях. Прозвучали короткие немецкие команды. За время скитания по лагерям мы хорошо их усвоили. Даже те, кто не знал немецкого языка, научились быстро исполнять их. Иначе следовало неминуемое наказание. Залезли в вагон и сразу за нами с лязгом закрылись его двери. После яркого солнечного света глаза не сразу привыкают к темноте вагона. Лишь на противоположной стене сияет прямоугольник солнечного пятна, перечеркнутый колючей проволокой. К окну, находящемуся под самым потолком вагона подходить и смотреть нельзя. Любопытного может ждать автоматная очередь.
Поезд медленно трогается с места, долго скрежещет колесами на стрелках. В узкие щели между досками вагона можно разглядеть пригород Лимбурга. Мимо медленно проплывают станционные здания, вокзал, пакгаузы. Поезд набирает ход. Небольшие, аккуратные, из красного кирпича домики проносятся мимо. Они утопают в яркой зелени июньского дня 1942 года.
Теперь нам стало ясно, что везут нас с запада Германии на юг. Короткие остановки в пути. Нам раздают в вагоны баланду, разрешают оправиться и опять по вагонам. Везде поражает чистота и порядок. Нет покосившихся заборов, скособоченных домиков, мусора так привычных для России. Этому у немцев нам надо бы поучиться.
Раннее утро. Поезд остановился и уже довольно долго нас не выпускают из вагонов. Но вот двери вагонов отодвигаются и на нас, пыльных и не бритых после дороги, пахнуло утренней свежестью. Кстати, немцы очень не любили неряшливых и небритых пленных, что заставляло следить за личной гигиеной. Конечно, ни каких бритв и других принадлежностей у нас не было. Приходились скоблить щетину осколками бутылочного стекла. Мыла не было. Иногда давали что-то мылообразное, серое, похожее на оконную замазку. Этим эрзац мылом и умывались, и стирали белье.

II

Сырой и туманный рассвет вставал над южно-немецким городком. Дармштадт похож на многие другие города Германии. В большинстве своем дома двухэтажные, светлых оттенков, с островерхими крышами, покрытыми оранжевой черепицей. Проезжая часть и тротуары или асфальтированные, или выложены брусчаткой. В это время улицы города были еще пусты, ни кого мы не встретили на своем пути к новому месту заключения. Лишь изредка, на каком ни будь окне вздрогнет тюлевая занавеска и любопытный женский взгляд обратит свое внимание на нашу колонну. А мы все идем и идем, выстукивая дробь деревянными колодками по брусчатой мостовой.
Прошли центр города и показалась заводская окраина. Высокие кирпичные заборы, массивные железные ворота и трубы, трубы, трубы... У одних ворот конвой дает команду остановиться.
Высокий, трехметровый кирпичный забор по верху затянут в несколько рядов колючей проволокой. Из заводской проходной вышли двое. Один был среднего роста, одет в форму заводского служащего: черная куртка с металлическими пуговицами и черные брюки, на голове форменная фуражка, похожая на фуражки наших железнодорожников. Вторым был солдат, вооруженный винтовкой. Наш конвой коротко переговорил с ними и перед нами открылись тяжелые железные ворота.
Мы вошли на территорию завода. Колонна идет как бы по коридору. С одной стороны высокая кирпичная стена, с другой - длинное, четырехэтажное здание. Стесненное ощущение замкнутого пространства усиливает низкое дождливое небо. Остановились у центрального входа в здание. Где-то поблизости находится столовая, запахи свежеприготовленной пищи тревожат нас, напоминая, что мы уже давно не ели. Действительно, открылось окно на первом этаже и в нем показалась повариха в белом колпаке. Она с любопытством разглядывает нас. Два солдата, сопровождавшие нас, ведут всю братию на четвертый этаж.
Тяжело переступая со ступеньки на ступеньку, задыхаясь от истощения, поднимаемся по лестнице. Вот и добрались. На площадке четвертого этажа две массивные железные двери: одна справа, другая слева от лестницы. Нас ведут налево. Прошли тамбур. При входе у нас забрали все наши вещи и положили их в каптерку. Она располагалась сразу же после тамбура, слева от двери. В ней же была устроена хлеборезка. Напротив нее, справа от входной двери располагалась охрана. Выше нас был только чердак.

III

Наша казарма представляла собой довольно просторное и длинное помещение. По обе стороны были расположены высокие окна, округлые сверху. Окна была забраны толстыми решетками. Пол и потолок были дощатыми. В дальнем конце умывальники и туалет, поэтому немецкая охрана ходила туда через нашу казарму. Вдоль левой стены стояли двухэтажные нары, на них лежали бумажные мешки-матрацы, набитые бумажными отходами. Между оконными проемами, у стены стояла чугунная печка.

В первые дни пребывания на заводе работали мы по уборке территории вокруг нашего здания. Кроме солдат для нашей охраны, нам выделяли пожилого полицая. Он следил за нашей работой и, время от времени, подгонял нас. Как сейчас помню, стоит он с палкой в руке, глаза полузакрыты и бормочет: "Los! Los! Los!"- "Давай! Давай! Давай!". Как-то на территории мы разбирали кучу мусора. В ней попадались пищевые отходы: корки хлеба, картофелины, кости с остатками мяса. Мы постоянно недоедали и для нас эта куча была просто находкой. Все это мы рассовывали по карманам. Сначала полицай не интересовался нашими занятиями, но, увидев, что мы собираем, он закричал и разогнал нас палкой. Убирая территорию, мы сортировали камни и кирпичи отдельно и складывали к забору. Скоро там образовалась довольно высокая куча, метра примерно полтора. Я приметил ее и сообразил, что для побега она очень кстати. Скоро мы закончили уборку вокруг здания и нас перевели на другую работу.

IV

Привели нас в просторный цех, где стояли полуавтоматические станки. На них изготавливались болты и гайки для ремонта железнодорожных вагонов. Под присмотром мастера мы обслуживали эти станки. Нужно было постоянно вставлять за готовки в патрон станка. Чуть зазеваешься, сразу острой стружкой срежет кожу с рук. Постоянно льющаяся эмульсия разъедала израненные руки. Появились долго незаживающие язвы.
Постепенно, работая на станках, мы приноровились незаметно делать брак. Обычно мастер в начале смены регулировал станки. Он проверял калибром соответствие стандарту резьбы на болтах и гайках. Пробовал, как свободно вкручивается болт в гайку. Стоило ему отойти от нас, как мы сбивали настройку и после этого болты ни какой силой нельзя было ввернуть в гайки. Перед появлением мастера старались привести станки в нормальное положение, более-менее вернуть первоначальную настройку к концу смены. У мастера не было указательного пальца на правой руке, поэтому ему дали прозвище "Беспалый". Работаем мы как-то, успешно выполняем "задание по браку". Я вынимаю из патрона готовые болты и бросаю в железную коробку справа от станка.
В дальнем конце цеха появилась сутулая фигура мастера. Делаю явный брак, но времени для настройки станка у меня уже нет, да и не чем измерить резьбу. "Беспалый" подходит к первому станку, берет болт и гайку, пытается соединить. Бесполезно. Идет к другому станку. Берет вторую пару результат тот же. Взбешенный мастер подходит к третьему везде одна и та же картина. На мое несчастье мой станок стоит последним в линии. Дошла очередь и до меня. Проверив качество моей продукции, громко бранясь, "Беспалый" в ярости бросает в меня болты и гайки. Увертываясь от града металла, я спрятался за колонну. Стараюсь прикрыть руками голову, лицо. Мои товарищи, оставив работу, наблюдают, чем все кончится. Все же не увернулся, удар болта рассек тыльную сторону кисти, хлынула кровь. До сих пор я храню немецкий "знак качества" шрам на руке. Получил я наказание за брак - три дня без еды.
После этого случая меня перевели в чернорабочие, стал я убирать стружку от станков. Все три дня ребята подкармливали меня, кто чем мог из своих скудных пайков. Спасибо им! Винторезные станки приводила в движение трансмиссия, от которой шла ременная передача к каждому станку. Здесь мы тоже приноровились портить оборудование. Договорившись с товарищами, мы одновременно включали сцепление всех станков. Не выдержав большой нагрузки, приводной ремень рвался. Пока придет мастер, найдет шорника и тот починит ремень, мы отдыхали, работа стояла. Но вскоре немцы догадались о нашей хитрости. Нам пригрозили строгим наказанием и ремень реже стал рваться.

V

Меня не оставляла мысль о побеге. Стал я потихоньку готовиться. В цехе нашел и принес в казарму комбинезоны и кепку. Из обломка ножовочного полотна сделал нож. Стал копить сухари. Конечно, бежать одному не имело смысла. Просто не мог один человек, обессиленный голодом и тяжелым трудом, пройти такой огромный путь по вражеской земле. Так же требовалась тщательная подготовка и план побега. Все это нельзя было проделать незаметно от других заключенных. Поэтому я приглядывался и выбирал с кем можно решиться на побег. Подручный кузнеца был крепкого телосложения, не болел и не был истощен. Но не всегда в здоровом теле бывает здоровый дух. Он отказался бежать вместе со мной.
Как-то перед обедом ко мне подошли двое: Василий Шендаров и Николай Тимошинов. Слово за слово, они спросили меня: "Ты, говорят, бежать собирался?". "Да, говорю, но напарник сдрейфил в день побега и отказался". "А с нами побежишь?" - спрашивают. Я с радостью согласился. Они показали припрятанные в казарме компас и карту Европы. Я, в свою очередь, показал им свои припасы. Особенно они обрадовались комбинезонам, ведь в наших полосатых куртках со знаками "SU" далеко не уйдешь.
Эти двое, Василий (которого мы между собой называли Васса) и Николай, ни чем не выделялись из остальных заключенных. Лидером среди них, несомненно, был Василий. Он обладал сильным характером и был более образованным. В лагерях, обычно, люди много о себе старались не говорить, настороженно относились к излишне любопытным. Поэтому я мог судить об этих ребятах только по личным наблюдениям. Так вот, Васса был человеком ниже среднего роста, светло-русым, подвижным, в некоторых случаях даже нахальным. По возрасту из нас он был старшим. В мирное время он был секретарем партийной организации в колхозе на смоленщине. Особой эрудицией он не отличался, но имел, что называется, мужицкую хватку, то есть смекалку. До прибытия в Дармштадт Василий работал в лагере поваром, а Николай был там же подсобным рабочим. Работа на кухне всегда давала возможность сытно жить и, поэтому в наш лагерь они прибыли в хорошей физической форме. Они подружились еще в предыдущем лагере и давно задумали бежать. Между ними и мной не было дружбы и я им был нужен только как спутник в пути.
Николай Тимошинов был несколько выше ростом Василия, но ниже меня. Родом он был из Воронежской области. До армии работал в колхозе пастухом. Почти неграмотный, он всегда тянулся к тем, кто был умнее его, сообразительней. При Василии он был на вторых ролях, то есть прислуживал ему. Поэтому дружбой этот союз я назвать не могу. В моем понимании дружба, это более высокое и бескорыстное чувство! А здесь во всем был расчет. Вот с двумя такими разными и далекими от меня людьми свела меня судьба.
Были среди нас и привилегированные личности. Переводчик и два полицая. Полицаями немцы выбирали в лагерях из заключенных самых озлобленных и услужливых, порой бывших уголовников. Они не работали, а следили за порядком и чистотой. В их функцию входили распределение на работы. Среди заключенных ни переводчики, ни полицаи уважением не пользовались. В казарме поговаривали, что переводчик и два наших полицая, тоже готовятся к побегу. В то время, когда мы работали в цехах вагоноремонтного завода, они были в казарме, на работу их не посылали.
Однажды я с Василием и Николаем, после рабочего дня обнаружили что, компас, карта и одежда исчезли из нашего тайника. Подозрение пало на переводчика и полицаев. Вечером мы подошли к ним и напрямую спросили их: "Вы взяли наши вещи? Верните!". На это переводчик сказал: "Немцы и так хотели делать обыск, а мы их опередили. Эти вещи нам самим пригодятся для побега. Если будете настаивать, то отдадим их начальству и скажем о вашей подготовке к побегу". Ни чего не поделаешь, пришлось отступиться, но ночью мы все же попытались найти компас и карту в их одежде. Но ни чего так и не обнаружили. Переводчик был до войны студентом, жил в Ленинграде. Один из полицаев тоже ленинградец. А вот третий (не помню, откуда) просто был их прихлебателем, искал тепленькое место. Часто я имел с ними конфликты.
Особенно запомнился один случай. Обычно хлеб для нас нарезал охранник сержант. Переводчик уговорил его доверить им эту работу. Немец согласился. И вот мы стали получать наши пайки, но без горбушек. И так каждый день. Все тайком роптали, но ни кто не высказывал своих претензий вслух. Однажды, после нарезки хлеба, троица направилась в свой угол. У одного из них оттопыривалась гимнастерка. Ясно было, что там у него наши горбушки. Я не выдержал и подошел к переводчику. Он был выше меня ростом и крепче сложен. Я сказал, что подло обкрадывать своих товарищей. Тот покрылся красными пятнами, скрипнул зубами. Размахнувшись, кулаком он ударил меня, в кровь разбив лицо. Я упал. На шум из помещения охраны вышел сержант. Переводчик что-то стал ему говорить, показывая на меня. Я в это время сел на низкую скамейку и вытирал кровь с разбитой губы. Сержант подошел ко мне сзади и, сильно размахнувшись, пнул меня сапогом так, что я, пролетев некоторое расстояние, упал на пол. Он стал яростно избивать меня ногами. Потом он через переводчика объявил всем, что так будет со всеми недовольными. Сержант ушел. Обида душила меня. Я подошел к переводчику, взял его за ворот гимнастерки и сказал: "Я, если выживу, из-под земли тебя достану и перегрызу глотку!". Потом мне ребята рассказывали, что он не спал две ночи после моих слов.
Было у нас несколько вариантов побега. Сначала был план побега через чердак. Попытались оторвать доски потолка, но на наш шум вышел солдат из караульного помещения. Он что-то недовольно буркнул и ушел. Мы прекратили попытки разобрать потолок. Вторым был вариант побега через туалет. Мы хотели распилить там решетку, привязать к ней проволоку и спуститься по ней во двор. Мы даже сумели принести моток толстой проволоки, убедив немцев, что она нам нужна для сушки белья. Но слабым звеном в этом плане было то, что нашим туалетом пользовалась охрана. Они могли заметить распиленную решетку. Тем более что был заведен порядок: при появлении кого ни будь из немцев в туалете, мы должны были немедленно его покинуть. Так же мы опасались, что ослабевшими руками можем не удержаться за скользкую проволоку.
Отбросив эти два варианта, у нас созрел план побега через третий этаж. Помещения этого этажа немцы использовали под склад награбленного имущества. Там хранилась мебель, захваченная у евреев. Еще этот план выгодно отличался от первых двух тем, что можно было безопасно спуститься вниз. Дело в том, что на первом этаже была кухня, на втором - столовая для заводских рабочих. Четвертый этаж был отведен для содержания военнопленных. В левом крыле были советские пленные, а в правом - французы. Чтобы пленные не встречались с немецкими рабочими, уже после нашего прибытия с противоположной стороны была выстроена для пленных массивная, деревянная лестница на четвертый этаж. И мы ходили к себе в казарму, минуя столовую, не портили своим видом немецкий аппетит. Лестница доходила до площадки четвертого этажа и мы, и французы попадали через это окно в казарму. Сразу бежать через нее мы не могли, так как от помещения казармы ее отделяла каптерка, напротив которой находилось помещение охраны.
В одно из воскресений нас не повели на работу в цеха. Мы остались в казарме. Один из нас случайно наступил на половую доску возле печки и обнаружил, что она плохо прибита. Подошел переводчик с полицаями и оторвали ее от пола. Потом оторвали еще две доски. Получился лаз на третий этаж. В него спустились полицаи. Через некоторое время они вылезли, держа в руках по бутылке вина. Нас всех переводчик предупредил, что бы мы молчали. Если кто проболтается, то переводчик свалит всю вину на доносчика. Проем заложили досками и просили не наступать на это место.
В следующие дни эта троица еще несколько раз лазала на третий этаж. Они еще брали вина, отрезы ткани и еще что-то. Так долго продолжаться не могло, так как немцы в любой момент могли обнаружить пропажу вещей и тогда наш побег не удастся. Решаем бежать в следующее воскресенье, предварительно сделав разведку.
И вот в одну из ночей, когда все в казарме уснули, Николай Тимошинов осторожно спустился в лаз. При каждом шорохе внизу мы вздрагивали. Вдруг немецкая охрана что-то услышит! Вслед за Николаем спустились Василий и я. Василию хотелось самому посмотреть путь побега. Спускаться нам было удобно, так как внизу под разобранными досками стояла, упакованная в чехлы мебель. На нее-то и мы вставали, спустившись в дыру. Мы убедились, что пристроенная лестница толькочуть-чуть была в стороне от окна третьего этажа. А самое главное на окнах не было решеток! Сразу же мы проверили шпингалеты, легко ли они открываются. Окрыленные успехом, мы радостные вылезли обратно и аккуратно заложили лаз досками. Теперь нам осталось только ждать воскресенья. Мы, предвкушая скорое освобождение, улеглись на свои нары.
Но суббота нам преподнесла неприятный сюрприз. В конце этого дня, на закате, немцы впервые за все время вывели нас, русскую группу, и французов на прогулку перед нашим зданием. Наслаждаемся последними лучами закатного солнышка и, как можем, беседуем с французскими пленными. Среди них выделяется своей внешностью один, низкорослый, коренастый, с выпуклым лбом лысый француз. Его товарищи прозвали "Ленин". Сходство усиливает его рыжеватый цвет волос. Где словом, где жестом, выясняем, что группа из трех французов, во главе с "вождем пролетариата" тоже готовит побег. Мы предложили бежать вместе. Но неожиданно, получили отказ. , Они сослались на то, что мы плохо знаем немецкий язык. Мы, отойдя в сторонку, с тревогой обсудили это сообщение. Если кто-то попытается бежать до нас, то наш побег срывается. Тогда мы решаем бежать сегодня же ночью, другой возможности не будет.
Ночь началась неудачно. Авиация союзников в густых сумерках бомбила какой-то соседний город и зарево долго полыхало в светлом летнем небе. Встревоженная бомбежкой охрана долго в эту ночь не спала, слышались голоса и шаги.

VI

С 4 на 5 июня 1942 года, в ночь с субботы на воскресенье, мы вскрыли пол возле чугунной печки. Вдруг, один из пленных проснулся и подошел к нам. Мы предложили ему бежать вместе с нами. Он сказал: "Ребята, я очень ослаб, и не хочу быть вам обузой. Я не смогу выдержать такой путь, тем более что недавно меня сильно избили немцы. Вы спускайтесь, а я за вами заложу доски. Счастливого вам пути на Родину!" Этого человека я давно приметил, да и немцы его "примечали" за внешность еврея. Часто они его били без причины. Стараясь не шуметь, мы спустились на третий этаж. Сразу же над нашими головами с тихим стуком закрылась досками брешь. Осторожно спустились по шкафам, покрытым тканью и бумагой. Стараясь не делать шума, исследовали помещение третьего этажа. Нет-нет, да и заденем предательски шуршащую обертку. Над нашими головами слышатся шаги и голоса немецкой охраны. Все может сорваться от малейшей нашей неосторожности. Подошли втроем к выбранному заранее у. От волнения долго не можем справиться с тугим шпингалетом. Но вот, на конец, в душное и пыльное помещение ворвался свежий ночной воздух. Воздух свободы!
Первым встал в проеме окна Василий и шагнул на лестничную площадку. Вот он уже протянул руку Николаю, тот шагнул на лестницу. Вот и мой черед настал. С замиранием сердца я шагнул в сумрак ночи. Вот мы уже втроем стоим на площадке. Осторожно, друг за другом, спускаемся по лестнице до первого этажа. Шепотом посовещавшись, решаем навестить немецкую столовую, запастись провиантом. Дверь оказалась не запертой и мы вошли в столовую. В зале расставлены столы и стулья. Кухня отделена от зала стеклянной перегородкой. Василий с Николаем подняли раму окна в перегородке и попали на кухню. Я придерживал раму, пока они залезали и были на кухне. Вдруг странный скрежет и шуршание заставили тревожно екнуть сердце. Оказывается... большие настенные часы готовятся отбить время. Ребята уже подают мне добычу: хлеб, масло, соль и спички. И еще небольшой кусок колбасы! Сосчитал хлеб - семь буханок, на первое время хватит. И, в тот момент, когда ребята вылезали обратно через окошко, часы громко отбили два часа. Мы похолодели от неожиданности.
Быстро разделив между собой добычу, мы вышли в ночную темноту заводского двора. Справа от нас кусты и небольшие деревья образуют как бы зеленый островок. Решаем немного перекусить и обсудить заодно, что делать дальше. Верите ли, но я съел целую буханку хлеба за один присест! Потом, мои товарищи обвинили меня в том, что я потерял ее. Но я тогда был так голоден, что буханка хлеба проскочила моментально с куском колбасы.
Во время нашего позднего пиршества мы, вдруг заметили, что на нашем этаже в туалете зажегся свет. Ночью свет в туалете разрешалось зажигать только немцам. Вдруг заметят наше отсутствие! Мы замерли в ожидании. Свет погас и мы поторопились быстрее собраться и продолжить путь.
Вот когда нам пригодилась куча камней и мусора в углу двора. Я первым подошел к куче. Один за другим взобрались мы на ее вершину. Теперь можно ухватиться руками за край кирпичного забора. Помогая друг другу, подтягиваемся на самый гребень. Затем, придерживая руками колючую проволоку, перешагнули по очереди на другую сторону забора. Повиснув на руках, прыгаю вниз, затем прыгают мои товарищи. МЫ НА ВОЛЕ!
Быстро, опасливо оглядываясь, перебежали на другую сторону улицы. Железнодорожный путь ведет от заводских ворот к городской окраине и дальше за город. Мы пошли по шпалам. Я шел первым и нес под мышками две буханки хлеба.
Молодая луна хорошо освещает наш путь. Вдруг, вижу, нам навстречу идет старик. Ни как не ожидал я увидеть кого ни будь в столь позднее время! Крикнул ребятам: "Немец!", и побежали назад. Я споткнулся, упал и одна из буханок выскочила у меня из-под мышки. Судорожно стал ее искать в темноте. Нашел! Оглянувшись назад, увидел, что нас ни кто не преследует. Мои приятели уже довольно далеко отбежали и дожидались меня. Коротко объяснил им причину задержки.
Выйдя за город, решаем свернуть с насыпи и идти на юг. Запомнилось только, что шли мы сначала полем, затем по болоту. Пересекли шоссе и углубились в густой ельник. Шли мы быстро, чутко прислушиваясь к ночным звукам.
Рассвет застал нас в молодом сосновом лесочке. Первые лучи солнца осветили вершины деревьев. Мы, усталые и возбужденные, ощутили наконец, что вырвались из проклятого плена! Ликование клокотало во всем теле. СВОБОДА!!!
Немного отдохнув и перекусив, понимаем, что нужно как можно дальше уходить от места побега, но усталость сморила моих товарищей.
Солнце уже поднялось над вершинами и начало пригревать. Николай и Василий спали. Вдруг послышались голоса в лесу. Осторожно выглянул из-за папоротника и увидел на опушке леса, метрах в ста от нас, гуляющих детей. Разбудил я друзей и говорю: "Ребята, надо уходить глубже в кусты и там устраиваться на отдых". Забрались мы в кустарник, замаскировав ветками наше убежище.
Усталость взяла свое и мы заснули крепким сном свободных людей.

ГУСИ

/Германия, первая половина июня 1942 года/

Вам приходилось когда-нибудь воровать или брать без спроса что ни будь? Согласитесь, что это занятие не из приятных! А нам приходилось этим заниматься все три месяца пути по чужой немецкой земле. Очень врезалась мне в память самая первая кража после побега из немецкой неволи. Мы, трое беглецов, уже три или четыре дня шли ночами в сторону южной Франции, тогда еще не оккупированной немцами. Продукты, которые мы смогли прихватить с собой в дорогу, уже давно кончились. И все наши мысли были о еде: где и как ее достать. Пробираясь редким лесочком, мы вышли к большому фруктовому саду. Любопытная луна, следуя за нами, освещала ярко весь сад. Вдали между деревьями виднелись какие-то хозяйственные постройки, вроде как сараи. Попытались открыть дверь одного из сарайчиков, но она в ночной тишине предательски сильно заскрипела, заставив нас оставить это занятие. Вдруг один из сараев привлек наше внимание сонным гоготом домашних гусей. Мы стали внимательно присматриваться к конструкции сарая. В верхней части его была приоткрыта фрамуга окна, довольно высоко от земли. Решили попробовать открыть дверь сарая - неудача, дверь крепко заперта. Обошли кругом в поисках другой лазейки. Сарай оказался сколочен по-немецки, добротно. Так некоторое время мы кружили вокруг сарая, пытаясь попасть внутрь...
И план созрел. Мои товарищи легко приподняли меня на руках до полуоткрытого окна. Ведь после долгой лагерной "диеты" я весил немного. Без особого труда я влез в довольно широкое окно и, уцепившись за край рамы, повис на ней, не чувствуя под собой опоры. Так я раскачивался, как маятник, некоторое время. За окном слышались тревожные голоса моих друзей. И вот решаюсь отпустить руки, мягко приземляюсь на земляной пол сарая. Внутри темно, лишь два светлых пятна: окно, да прямоугольник лунного света на стене.
Начинаю шарить в темноте, широко расставив руки. Натыкаюсь на какие-то предметы, правая рука нащупала тумбочку, а сразу за ней натыкаюсь на гладкие перья гуся. При моем прикосновении гусь издает "приветливый" крик. Я на миг замер... Прислушался. Тишина. Опять широко расставленными руками ищу гуся. Вот опять нащупал его шею... Одной рукой хватаю его теплую шею, туловище зажимаю между ног, чтобы не бил крыльями. Одно движение, и у гуся нет головы... Несу еще теплую птицу к окну и выбрасываю ее наружу, где ее тут же подхватывают мои приятели. Слышу их тихие одобрительные голоса. И еще дважды проделываю такую же операцию, и дважды птицы вылетают с моей помощью из окна.
Теперь настал и мой черед "вылетать" из сарая. С улицы слышатся тревожные голоса моих друзей, они торопят. Меня бросило в холодный пот, зная, что в случае поимки меня ждет участь этих гусей. Соображаю, как бы мне поскорее выбраться из этой ловушки, в которую сам добро вольно попал.
Подставляю к оконному проему тумбочку и с трудом дотягиваюсь до нижнего края рамы, цепляюсь за нее. Подтянуться на руках не хватает сил. После лагерного истощения я мог лишь болтать в воздухе ногами, и в результате исцарапал о не струганные доски живот. Приходится слезть вниз. Нахожу сундучок с инструментами и ставлю его на тумбочку. Опять влезаю на это сооружение и... я уже в проеме окна, освещенный луной. С помощью товарищей спускаюсь на землю. Ноги дрожат после такого напряжения, усталость во всем теле...
Довольно далеко мы ушли от того места, где совершили "преступление". Первая добыча первые заботы: как ее сварить? Часа два мы шли лесом. Каждый нес по гусю. Вышли на развилку лесной дороги и в лунном свете на обочине увидели чугунный бачок (такие бывают в туалетах для слива воды). Тяжелый он был, но мы прихватили его с собой. Лес кончился. Перед нами открылось большое картофельное поле. Мы накопали картошки, мелкой, как орехи.
Решаем заняться первой в нашем странствии варкой. Из мелкой лужи с трудом удается начерпать в бачок воды. Теперь уж я не помню, чем мы забили отверстие бачка. Забить-то забили, но вода все равно просачивалась. Пришлось поставить бачок наклонно, но даже для варки полгуся воды было маловато. Приходит идея жарить гуся на костре, а в бачке сварить картошку. Разожгли костер. Уже стало заметно светать коротки летом ночи. Пришлось поторопиться.
Короче говоря, картошку мы так и не сварили, а вот гусей мы отведали, не обращая внимания на полусырое мясо. Усталые, но сытые едой и приключениями этой ночи, мы крепко уснули, забравшись в густые заросли кустарника.
Прочитав этот рассказ, некоторые брезгливо передернут плечами: зачем так подробно описывать убийство несчастных гусей? Поверьте, это была жизненная необходимость, ведь другого источника питания у нас не было. Меня, наверное, может понять только тот, кто сам побывал в такой ситуации. К тому же тогда мне впервые пришлось убить живое существо, а это не легко. Поэтому случай с гусями мне так врезался в память.

ОБЛАВА

Первые дни на свободе. Она радует и опьяняет. А идти приходится по густонаселенному центру Европы. Кругом вражеская территория и надо быть бдительными. В любой момент можем опять оказаться за колючей проволокой, а то и хуже... Но молодость беззаботна и первые удачные рейды по огородам расхолаживают. Порой не только ночью, но и ранним утром, мы заходим на поля и в огороды.
Ночь кончалась, близился рассвет. Мы заканчивали долгий ночной переход. Восток уже посветлел и мы стали присматриваться, где бы добыть съестного. Дорога поднималась в гору и на холме показалась сонная немецкая деревенька. Василий выбрал крайний дом. На наше счастье его хозяева не держали собаки и наш приход не был замечен.
Здесь мы разделились. Василий с Николаем пошли за овощами на огород, а я подошел к сараю, где могла находиться какая ни будь живность. Кругом предрассветная тишина, покой. Сарай не был заперт и, войдя в него, я заметил при свете луны сидевших на насесте петуха и двух кур. Они мирно спали, спрятав головы под крылья. Я положил свой мешок при входе и легонько тронул петуха. Тот встрепенулся, поднял голову и сонно взглянул на меня. Я быстро свернул ему шею и бросил петуха в мешок. Затем то же самое я проделал с его подругами. Вышел с мешком из сарая на улицу, где меня уже поджидали мои товарищи с дарами огородов. Мы порадовались своей добыче и отправились в сторону леса.
Когда подошли к опушке, совсем рассвело. Ночная луна уступала вахту солнцу. Только теперь мы вспомнили, что не накопали картошки. Пришлось мне и Николаю идти к ближайшему картофельному полю. Там мы ползком забрались подальше от края и накопали руками немного мелкой картошки. Приходилось все делать лежа, так как уже было светло, местность была холмистая и хорошо просматривалась со стороны деревни. По-пластунски мы вернулись к Василию и, встав в полный рост, углубились в лесок.
Надо заметить, что в Германии нам не встречалось больших лесных массивов. Мы встречали ровные посадки деревьев, посаженные на местах вырубки. Чаще нам попадались лесозащитные полосы и перелески. В середине этого леса тоже был ровный квадрат посадок молодых елок. Я развел в нем небольшой костерок и Николай сварил в банке от повидла картошку вместе с курами и петухом. Ощипанные перья и потроха мы тщательно закопали под елкой. Пища была готова и мы не спеша приступили к завтраку. На догорающем костре Василий решил поджарить зачатки яиц из выпотрошенных кур.
Первые лучи солнца заиграли на макушках елей. Вдруг со стороны селения послышались голоса. Мы насторожились. Голоса приближались, много людей шло в сторону нашего леса. Быстро забросав землей угли костра, мы накрыли его мешком. Сами пригнулись и стали наблюдать сквозь просветы в деревьях за опушкой леса. Там уже явственно слышались команды людей и собачий лай. Вот совсем рядом, метрах в пятнадцати от нас, прошла группа подростков. Мы могли ясно слышать их разговор.
Потом, несколько в стороне, я заметил ноги троих мужчин и толкнул локтем Василия. Он тоже посмотрел в ту сторону. Две пары ног были обуты в краги, какие в Германии обычно носят полицейские и жандармы. Двое в крагах вскоре ушли в сторону опушки, остался лишь мужчина в ботинках. В лесу, то тут, то там, слышались голоса и пересвистывание людей. Они явно кого-то искали в лесу.
Прошло уже порядочно времени и стал накрапывать мелкий дождь. Мы уже собирались ползком перебраться в более безопасное место, как прозвучал пронзительный свисток и раздалась громкая команда. Мужчина направился к опушке, удаляясь от нас. Видно кто-то старший, командовавший облавой, дал отбой. Голоса, постепенно удаляясь, стихли.
Дождь пошел сильнее. Тяжелые крупные капли стекали по веткам елей. Мы осторожно стали пробираться в противоположную сторону, подальше от людей.
Этот случай послужил нам хорошим уроком. Из-за своей неосторожности мы могли опять оказаться в плену. Видно кто-то из жителей заметил нас на картофельном поле и организовал облаву. На наше счастье дождь не дал, как следует прочесать весь лес. Впредь надо быть осторожнее!

РЕЙН

/Германия, июль 1942 года /

Уже вторую ночь мы бродим по берегу Рейна и ищем возможность переправиться на другой берег. На левой стороне реки, на крутом берегу, растет редкий, но высокий лиственный лес. Вдоль берега тянется извилистая тропинка, а внизу, на отмели растут густые кусты ивняка и заросли осоки.
Сегодня воздух особенно чист после теплого летнего дождя. До этой ночи мы почти сутки шли по узкой и скользкой тропинке вдоль берега. Была ясная лунная ночь. С высокого берега поверх зарослей ивняка просматривается противоположный берег Рейна. Широкая и могучая река плавно несет свои воды на юг, отливая голубым блеском в лучах луны. Вдали виден какой-то город и пролеты большого моста через реку. Город в холодных лучах луны кажется мертвым, ни единого огонька - светомаскировка. Мы с Николаем идем по круче над рекой, а Василий идет по берегу и ищет средство переправы в густом кустарнике. И вот он тихо подзывает нас к себе. Миновав кустарник, выходим к самой воде. На фоне лунной дорожки видим Василия, который пытается выдернуть из земли кол. К нему тяжелой цепью привязана лодка. Звон цепи далеко слышен в ночной тишине, но Василий, увлеченный своей работой, забыл об осторожности. Втроем мы довольно легко справились с колом к нашей общей радости. Лодка оказалась огромной метров пять- шесть. Скамеек в ней не было. На дне лежали две сколоченные доски, щепки и кора. Видимо, хозяин лодки перевозил дрова или лес на другой берег. Немного усилий и мы отчаливаем от берега. Быстрое течение подхватило лодку и стремительно понесло вниз, к городу. Пришлось воспользоваться двумя сколоченными досками, как огромным веслом. Вдвоем с Николаем, переходя с борта на борт, орудуем нашим "веслом" и стараемся направить лодку к другому берегу.
Быстрое течение разворачивает нашу посудину то одним, то другим бортом. А город стремительно приближался. С большим трудом нам все же удалось преодолеть середину реки. Подгоняемые страхом и отчаяньем, мы гребли, выбиваясь из последних сил. Наши доски мелькали то с одной стороны лодки, то с другой. Василий помогал нам грести двумя ладонями, для чего ему пришлось почти по пояс свеситься за борт. Берег медленно приближался... Нашу лодку несколько раз развернуло водоворотом, и ее дно уже зашуршало по песку.
Мы один за другим спрыгнули на отмель и облегченно вытерли струившийся пот. Усталые, еле переводя дух, мы карабкаемся на песчаный берег. Взобравшись, еще раз смотрим на противоположный берег, откуда мы недавно так решительно отчалили. Смотрим на освещенный луной Рейн и на уже совсем маленькую лодку, уносимую быстрым течением. Она теперь не кажется нам огромной и неуклюжей, теперь она похожа на легкую щепку, подхваченную мощным потоком. Обернувшись, видим широкое пшеничное поле, а за ним скошенный луг. На лугу стоят большие стога сена. Вот в них то мы и решаем устроить привал после переправы. Идем друг за другом по колючей стерне, оставляя за собой извилистую тропинку. Усталые, но счастливые мы выбираем стог сена подальше от края поля, в глубине. И ныряем в душистое сено!
Аккуратные и практичные немцы кладут на землю сначала дощатый настил, а лишь затем сено (чему не мешало бы поучиться и нам). Вот на этом-то настиле мы и расположились, прикрытые сверху душистым сеном. После тревожной ночи сон быстро овладел нами, и мы крепко уснули.
Но спать пришлось недолго, разбудил нас громкий разговор совсем рядом с нами. Осторожно раздвинув сено, выглянули наружу. Рядом с нашим стогом стояла серая лошадь, запряженная в подводу. У соседних стогов стояли трое: двое мужчин и женщина, они грузили сено и громко переговаривались. Со страхом и нетерпением мы дождались, когда они закончат погрузку. И вот подвода, тяжело поскрипывая, медленно удаляется от нас, все тише и тише слышится немецкая речь, затихая вдали.
Небо нахмурилось тяжелыми дождевыми тучами. И вот уже первые крупные капли упали с неба. Мы поочередно выбрались из своего укрытия. Холодный, частый дождь встретил нас. Собравшись вместе, мы решаем доспать на пшеничном поле, чтобы не испытывать больше судьбу. Идем осторожно, что бы меньше следов оставить за собой в поле. Углубившись в невысокую пшеницу, выбираем место для сна. Единственная наша спальная принадлежность - большой холщовый мешок, его-то мы и расстилаем на мокрой земле. Мокрые, мы тесно прижимаемся друг к другу, постепенно согреваясь, забываемся сном. Ни голод, ни частые капли дождя, стекающие струйками по нашим телам, уже не могут прервать этот сон. Позади тревоги и волнения ночной переправы, теперь можно отдохнуть.

МОЛОЧКА ЗАХОТЕЛОСЬ

Шли мы однажды втроем по широкому полю спелой пшеницы. Путь наш лежал в сторону черневшего вдали лесочка. Ночь была безлунной, лишь крупные и частые звезды Млечного пути освещали наш путь. Идем след в след, стараясь меньше оставить следов после себя. Подошли к предполагаемому лесочку, а он оказался всего лишь лесозащитной полосой. Деревья и густые кусты разделяли два пшеничных поля. Немного посовещавшись, решаем выйти на дорогу. Она совпадает с направлением нашего пути.
Понемногу небо светлеет, кончается короткая летняя ночь. Утренняя роса промочила ноги и при ходьбе слышится ритмичное чавканье. В предрассветной тишине где-то слышится перезвон колокольчика. Вспомнились мне тогда детские годы.
Тогда я с братом поводил летние каникулы в Петровске, небольшом городке в ярославской области. Там каждое утро начиналось с перезвона коровьих колокольчиков и рожков пастухов. По этому характерному побрякиванию мы поняли, что рядом какой-то хутор. Далеко от своего жилья немцы не пасли скотину. Легкий туман рассеялся, и прямо перед нами вырисовывается проволочный загон и пасущаяся в нем корова. Крупная пестрая, она равнодушно жует траву, не обращая внимания на нас. Первым заговорил Василий: "Ребята, а не отведать ли нам немецкого молочка?" Николай усомнился: "А получится? Мы-то чужие, вдруг лягнет?" Распределили роли так: Николай должен держать ее за хвост, я - за рога, а Василий будет доить.
Легко сказать, да нелегко сделать. При нашем приближении, Буренка отошла в сторону, подозрительно покосившись на нас. Я подхожу к ней с мешком в руках, стараясь набросить его корове на голову и ухватиться за рога. Николай топчется сзади, стараясь поймать коровий хвост. Василий ловит момент, чтобы приступить к дойке. И вот мы все четверо танцуем какой-то странный танец. То мы приближаемся к корове, то кружимся в хороводе вокруг нее.
Вот наша коррида наконец удалась. Я удачно смог набросить свой мешок и крепко ухватился за рога. Николай, уперевшись в землю ногами, тянет на себя коровий хвост. В это время Василий, приседая на корточки, как бы пританцовывая, собирается ухватиться за соски. Корова не стоит на месте и Василию постоянно приходится передвигать свою банку на новое место. Он ругает нас за нерасторопность: "Да держите ее крепче! Что, вдвоем одну корову удержать не можете?!" Корова мотает головой и я, повиснув всем телом на ней, тоже мотаюсь из стороны в сторону. Промучившись сами и измотав корову, мы отпускаем ее. Она, сердито замычав, отходит в другой конец загона.
Мы подходим к Василию, чтобы посмотреть на результат наших трудов. На самом дне банки из-под мармелада белеет маленькая лужица молока. И это после долгой и упорной борьбы! Выпив по глотку дорогого молочка, мы весело расхохотались. Встали, собрали свои нехитрые пожитки и отправились своей дорогой, взглянув на прощанье на "кормилицу". Она продолжала размеренно жевать свежую траву и уже забыла о непрошеных гостях.

БЫЛО И ТАК...

В первый месяц у меня не совсем гладко складывалось отношения с товарищами по побегу. Я, в отличие от них, был очень ослаблен лагерями и плелся всегда замыкающим. Часто я мог их нагнать только на привале, когда они, уже успев отдохнуть, готовились идти дальше. Шел я босиком потому, что свои лагерные деревянные колодки оставил в казарме. В них невозможно было идти тихо, уж больно громко они стучали. У Василия и Николая были еще крепкие ботинки, прихваченные с завода. Идти ночью по лесу босиком тяжело. Сучки впиваются в подошвы, острые камни режут кожу.
Поздний вечер. Тихо и безветренно. Мы остановились у подножия высокого холма. Между Василием и Николаем произошел спор: куда идти? Василий хочет идти через вершину холма, при этом отклонившись от направления на юго-запад. Николай, которого поддержал и я, предлагает миновать холм и идти строго на юг. Скоро атмосфера накалилась, спор перешел в ругань и взаимные оскорбления. Тогда Василий молча развернулся и пошел один на вершину холма. Он отошел уже далеко, ни разу не обернувшись на нас.
Мы с Николаем переглянулись и пошли следом, чтобы не нарушать группу. Василий дошел до вершины и только там остановился и дождался нас. За время пути страсти несколько поостыли. Так и пошли дальше: впереди Василий с Николаем, о чем-то тихо переговариваясь, а я сзади плетусь. Вдалеке послышался собачий лай, значит скоро деревня. Дорога раздваивается, левая вела к чернеющим домам. Остановились.
Крупные летние звезды рассыпались по небу. В тишине стрекотали цикады. В воздухе не было слышно ни малейшего дуновения ветерка. Состояние природы передалось и нам. Присев на обочине дороги, мы спокойно обсудили этот неприятный случай. Тогда мы, раз и навсегда решили, что в группе должен быть один лидер. Его слово должно быть решающим. Так Василий стал вожаком среди нас.

ПОТЕРЯ

/Недалеко от границы Эльзаса, конец июля 1942 года/

Раннее утро. Летнее солнышко только-только золотит верхушки деревьев. Еще веет ночной прохладой. Мы, трое беглецов, расположились в густом кустарнике посреди леса. Позади трудный ночной переход. На исходе второй месяц наших скитаний по враждебной Германии. Но каждый шаг по Германии приближал нас на шаг к Родине. Из наших мешков мы высыпаем прямо на траву ночную добычу: несколько кочанов капусты, морковь, брюкву. Василий пошел проверить насколько безопасна наша стоянка. Через некоторое время он радостно сообщил нам, что в лесу протекает чистый ручей, и мы можем в нем помыться. Метрах в двухстах от нашего лагеря действительно протекал ручей шириной не более метра. Неглубокий, но с чистой, прозрачной водой. Договорились что будем мыться по очереди, то есть, один моется - двое дежурят.
Сквозь кроны сосен пробиваются ласковые лучи солнца и искрятся в тихой воде прозрачного ручья. Слышно беззаботное пение лесных пичуг. Настроение великолепное! Скорее скинуть свое рваное тряпье и ополоснуться в свежей и чистой воде, впервые за два месяца! Свежесть купания придает новые силы, ощущение радости жизни. Хотелось вот так спокойно, ни чего не опасаясь, отдохнуть, забыв о войне и ежедневных тревогах. Но расслабляться нам нельзя, об этом напоминает неумолимое солнце, которое поднималось все выше и выше над вершинами сосен.
Уже наступает день, нам пора прятаться в наше укрытие. И, немного позавтракав, мы крепко уснули, напоенные легким сосновым воздухом. Время прошло незаметно, как один миг. Проснулись под вечер. Солнце перевалило за время нашего сна на другую сторону леса. Нам пора собираться в путь дорогу на юг, в сторону Франции. Доев остатки завтрака, идем мимо гостеприимного ручейка. Кончился сосновый лес, перед нами асфальтированное шоссе его нужно перейти. Из кустов долго наблюдаем за дорогой. По шоссе часто проезжают машины в ту и другую сторону. Улучив удобный момент, мы втроем перебегаем широкую ленту асфальта и скорее ныряем в лес.
Быстро смеркается в чаще после захода солнца. В густом лесу идти становится все труднее и труднее. На небе появляются первые вечерние звезды, смолкают птицы. Уже не слышно шума со стороны шоссе. Зубчатый силуэт леса контрастно вырисовывается на фоне закатного неба. Вот уже около двух часов мы идем просекой по высокой и росистой траве, но признаков близкого жилья не ощущается. Впервые за наш путь лес тянется так долго. Мы уже проголодались, но кругом лес и никаких огородов. Вот наша просека упирается в поперечную просеку. Решаем, куда идти. Если налево - отклонимся от маршрута на запад, что нежелательно. Решаем идти вправо, на восток.
Примерно через полчаса слышим собачий лай, значит, жилье близко. Осторожно, друг за другом выходим из леса. Слева продолжается лес, справа большое чистое поле. У дороги в загоне похрюкивает большая свинья, важно расположившись в грязи, которая блестит в свете взошедшей уже луны. Обогнув загон со свиньей, мы выходим на проселочную дорогу. С одной стороны дороги тянутся огороды, обнесенные изгородью, с другой - ровные ряды сливовых деревьев.
Луна сменила солнце и освещает широкое поле, ровную дорогу. Василий идет по обочине дороги, трясет сливы и наслаждается их плодам. Николай и я идем вдоль изгороди. Вдруг мы замечаем в стороне от дороги, у изгороди, мотоцикл. Обошли вокруг, не зная, что с ним делать. Решаем не трогать, от греха подальше. Прошли дальше забор кончился, и показался большой сарай. Около сарая стояли несколько сеялок и другие сельскохозяйственных машин. Слева от них были брикеты сена, сложенные в пирамиду. Возле ворот сарая стоит стог сена. Я заметил на одной из сеялок ведро, о котором мы уже давно мечтаем, так как нам не в чем варить картошку. Взяв ведро в руки, посмотрел его дно на просвет, замечаю при свете луны дырки. И вдруг в ночной тишине мой слух уловил ровное тиканье часов... Это меня насторожило, откуда здесь часы? В это время Николай подошел к пирамиде прессованного сена, на которой висел кем-то забытый, пиджак. Меня же мучил вопрос: откуда идет тиканье?
Осторожно ставлю ведро на прежнее место и смотрю по сторонам. И только теперь я заметил, что на куче сена возле сарая лежит человек, заложив руки за голову. Тихо подхожу к Николаю, который бесцеремонно роется в карманах пиджака. Не успел я ему ничего сказать, как человек резко вскочил...
Перед нами в ярком лунном свете стоял высокий, крепкого телосложения человек. Он был в рубашке с закатанными рукавами, с непокрытой головой. Он спросил по-немецки, кто мы такие? Николай, немного зная немецкий, сказал, что мы русские, просим соли и спичек. До человека было шагов десять пятнадцать и мы, переговариваясь с ним, сделали несколько шагов в его сторону.
В этот момент он быстро нагнулся и вновь выпрямился. В руках у него был ... карабин! И только теперь мы разглядели офицерские погоны. В тишине ночи лязгнул затвор. “Halt!”- “Стой, звучит приказ. Ствол карабина поочередно перемещался от одного к другому. Сзади офицера была стена сарая, справа от нас стояли сеялки, а уже за ними дорога. Позади был частокол забора и кустарник. Тихо говорю Николаю: " Бежим в рассыпную!"
И я рванулся вправо, мимо сеялок - на шоссе. В это время Василий, увлекшись сливами, не знал об опасности и был в стороне от нас. Мне вослед прозвучали два выстрела. Споткнувшись, я упал, быстро вскочил и побежал дальше в сторону леса. Передо мной бежал Василий, явно не понимая, что произошло. Прогремел еще один выстрел, и пуля просвистела где-то чуть выше правого уха.
Наконец мы, тяжело дыша, вбежали в спасительные кусты. Еле-еле переведя дух, я коротко рассказал Василию о встрече с офицером. По всей округе яростно лаяли собаки, встревоженные выстрелами. Мы остались вдвоем, нет Николая. Что с ним?
И вот мы с Василием стоим на опушке леса, вблизи дороги. А по дороге рослый немец с карабином наперевес ведет нашего Николая... У нас нет никакой возможности выручить товарища: шоссе хорошо освещено луной, да и немец идет, повернув голову в нашу сторону, а за шоссе - открытое поле. В это время Николай кричит: " Валера! Васа! Он говорит, что ничего вам не сделает, выходите!" Мы из кустов крикнули ему: “Беги, лес рядом!”.
Николай рванулся, но не учел, что у дороги проходит кювет и упал в придорожные кусты. Немец выстрелил и раздался крик нашего раненого товарища. Мы, к нашему великому огорчению, могли лишь со стороны наблюдать, как немецкий офицер нагнулся и левой рукой поднял из канавы Николая, правой, держа карабин в нашу сторону. Долго еще мы слышали из своего укрытия крики нашего друга и отдаленный лай встревоженных собак... Потрясенные, мы долго шли молча, стараясь быстрее уйти, от возможной облавы на нас. Дальше мы уже вдвоем продолжали свой путь.
И встретились с Николаем лишь после войны. Оказывается, немец прострелил ему тогда левое плечо и повредил лопатку. Ему пришлось пройти несколько концлагерей и в конце войны его освободили американские солдаты. Но это уже другая история, а пока наш путь лежал в сторону Франции и грустили о потере своего товарища.

ВОТ ОНА, ФРАНЦИЯ!

Весь день мы шли лесами, покрывавшими пологие холмы. Солнце багровым шаром скатилось к далекому горизонту, обещая ветреную погоду на завтра. Наступили короткие летние сумерки и мы расположились с товарищем на вершине холма, покрытого лесом. Посреди небольшой полянки стояла, врытая в песок, деревянная скамейка. Усталые, мы присели на нее и закурили собранный по дороге мох. Так хочется курить, что даже удушливый дым мха кажется ароматом хорошего табака. Перекурив, мы расстелили на лавочке нашу карту. Она уже сильно потерлась на сгибах и в некоторых местах зияют дыры. И вот мы дошли до края карты, то есть до границы Германии с Францией. Где-то в этих местах проходит условная черта, разделяющая эти две страны. Где же граница? Где мы, во Франции или в Германии?
Внизу, извиваясь и иногда пропадая из вида, виднелась проселочная дорога. Она проходит через небольшую деревушку, почти скрытую от любопытных взоров густым лесом. Ниже деревни в лощине протекает маленькая речка, водоворотами закручиваясь на перекатах. Дома деревни широко и привольно расположились по долине реки.
Долго мы с Василием обсуждаем наши дальнейшие действия. Идти ли нам дальше, не заходя в деревню, или же сходить на разведку? У нас уже почти не осталось ни спичек, ни соли и мы решили, дождавшись темноты, разведать обстановку. Пока еще не совсем стемнело, решаем получше рассмотреть с нашего наблюдательного пункта местность. Нас интересует лишь одно: где же мы сейчас находимся? В Германии? В Эльзасе или во Франции?
Местность ни чем не отличается от той, по которой мы шли последние несколько недель. Крестьянские постройки и дома в деревне такие же, какие мы встречали, да и тайком ночами посещали в поисках еды и спичек по всей Германии.
Быстро вечерело. В нескольких домах засветились окна. Вот зажегся свет и в ближнем к нам доме на самом краю села. Пока решали, спускаться ли к дому, там хозяева погасили свет, наверное, улеглись спать. Теперь наше внимание привлек другой дом, где еще горел в окнах свет. Это был добротный двухэтажный дом, стоявший несколько особняком от остальных домов деревни.
Высокая черепичная крыша с трубой, из которой вился белесый в сумерках дым. И таким спокойствием и уютом повеяло от него, что мы, не сговариваясь, быстрым шагом направились вниз по склону холма.
Долгие месяцы скитаний по враждебной земле приучили нас к осторожности, поэтому мы, стараясь не шуметь, обошли вокруг дома. Позади него была изгородь, окружавшая небольшой хозяйственный двор с сараем. В сарае слышался сонный гогот домашней птицы. Мы направились к дому. Сквозь неплотно прикрытые ставни пробивался яркий свет. Приподнявшись на цыпочки, заглядываем внутрь.
Я увидел небольшую, но очень уютную кухню. Она пуста. По противоположной стене развешаны какие-то пучки трав. Под ними у стены стоит широкая и длинная крестьянская скамья. Правее - такой же простой обеденный стол. На нем я увидел аккуратно сложенную, нехитрую глиняную посуду и белую скатерть.
Больше я ни чего рассмотреть не успел, так как дверь открылась и вошла средних лет женщина. На ходу, обернувшись, она что-то сказала, идущей следом, молодой девушке. Женщина была высокой и не по годам стройной. Темные с проседью волосы были аккуратно собраны в пучок. Рукава темно-синей блузки были закатаны выше локтей. Ее наряд дополнял холщовый передник. Она стала убирать со стола посуду. Ей помогала в уборке молодая, лет восемнадцати, девушка. Вьющиеся русые волосы, собранные в толстую косу, и здоровый румянец на щеках делали ее очень похожей на наших русских деревенских девушек. Через оконное стекло не было ни чего слышно, но по мимике было видно, что девушку что-то развеселило. Она, переговариваясь с женщиной, то и дело весело смеялась. Худенькая и шустрая хохотушка быстро справилась с работой и вновь исчезла из моего поля зрения вслед за первой женщиной.
Мы, коротко обсудив увиденное, решили, что в доме одни женщины и опасаться нам не чего, можно зайти туда. Обогнув угол дома, подошли к входной двери. Я нажал кнопку звонка, а Василий в это время стоял поодаль. Громкая трель звонка набатом прозвучала среди ночной тишины...
Через некоторое время, показавшееся нам вечностью, скрипнула оконная рама наверху и старческий голос спросил что-то по-французски. Через некоторое время вопрос повторился по-немецки - что нам нужно? Василий по-немецки, как мог, коротко объяснил, кто мы и что хотим. Рама захлопнулась и наступила тишина.
Вот загремели дверные засовы, щелкнул замок и дверь распахнулась. На пороге, высоко держа над головой зажженный фонарь, стоял невысокого роста, с редкими и совершенно седыми волосами старик. После светлого помещения он пристально вглядывался в темноту. Мы подошли ближе и попали в круг света. Старик с удивлением оглядел нас. Конечно, мы тогда представляли собой очень живописную группу!
За спиной старика был темный коридор, в конце которого была открыта дверь в кухню. Из нее лился мягкий, по-домашнему ласковый свет уютного жилища. К горлу подступил горький комок, вспомнился опять далекий дом, родители, брат Юра...
Хозяин дома, между тем, что-то сказал по-французски и жестом пригласил нас пройти в дом. Мы с Василием переглянулись, не ожидая встретить в доме мужчину. Но все же решаемся войти внутрь. Я переступил порог и впервые за долгие месяцы скитаний оказался в мирном доме. Следом вошел Василий.
Пока шли по коридору, наскоро договорились между собой как действовать в случае опасности, где потом встречаться. Решили бежать в разные стороны, а потом встретиться на вершине холма, где мы перекуривали.
Пока прошел коридор, несколько раз поскользнулся. Пол был выложен гладкой керамической плиткой, а моя "обувь" не была приспособлена для передвижения по таким полам. Напомню, что ноги мои были обмотаны рукавами от одежды, позаимствованными у огородного пугала. Они хоть как-то защищали ноги от острых камней и сучьев в лесу. Правда, приходилось часто менять обмотки, перевязывая их проволокой. Но идти босиком по бездорожью было просто невозможно. Так я и шел по коридору, скользя и оставляя на светлом полу грязные следы...
Вошли в кухню и остановились при входе. Обе женщины в немом изумлении уставились на нас, как диковинных животных. Старик, заметив это, прикрикнул на женщин и те сразу засуетились по хозяйству. Затем он обратился к нам и спросил что-то по-французски. Мы не поняли и недоуменно пожали плечами. Тогда он повторил свой вопрос по-немецки: " Кто вы?" И, услышав в ответ, что мы русские военнопленные, удивленно вскинул брови, затем улыбнулся и радушно пригласил присесть к столу. На столе появилась чистая скатерть, посуда, хлеб, сыр, масло и кофе.
Старик, видно глава семьи, подсел к нам и попытался с нами заговорить. Но мы совершенно не знали французского, а он, так же как и мы, плохо знал немецкий. Все же при помощи жестов, примитивных рисунков и знакомых слов мы сумели объясниться. Хозяина очень удивило наше двухмесячное путешествие через Германию. Он удивленно качал головой и цокал языком, выражая крайнюю степень удивления.
Во время нашего разговора девушка стояла рядом с женщиной, наверно матерью, и с нескрываемым интересом прислушивалась к разговору. Когда же выяснилось, что мы русские военнопленные, она громко воскликнула: "La Russ! Viva la Russ!" и, хлопнув в ладоши, подпрыгнула несколько раз. Лицо её выражало искреннюю радость и удивление.
Нас же больше всего интересовал вопрос: где мы? Германия или Франция? По разговору нам было ясно, что гостеприимные хозяева - французы, но на какой территории они живут? Старик - хозяин дома, встал и подошёл к нам. Встав между мной и Василием, но положил свои большие, натруженные руки крестьянина нам на плечи и громко сказал: "C'est France!"- и широко, радушно улыбнулся. Франция, долгожданная, дорогая Франция! В горле застрял комок, мы с товарищем смогли лишь понимающе улыбнуться, на глаза навернулись слёзы, слёзы радости. Плен, лагеря, побег, потеря товарища, долгий путь по враждебной Германии и одна мысль: скорее бы дойти до Франции. Франция - это свобода!
Хозяин, помнится, он назвал своё имя - Жан, жестами объяснил нам, что там, где за домом раскинулся лес, проходит граница немецкого Эльзаса и Франции. Мы были буквально в нескольких шагах от границы! Воспользовавшись случаем, мы попросили у Жана дать нам карту этой местности. Обернувшись к женщинам, он что-то сказал им. Девушка стремглав бросилась по лестнице наверх.
Пока дочь ходила за картой, хозяин улыбался и что-то быстро и много говорил, показывая то и дело рукой в нашу сторону. Женщина, по всей вероятности его жена, тоже улыбалась и согласно кивала ему в ответ. Прошло уже много времени, а девушка всё не возвращалась. Тогда Жан, сердито бормоча что-то, сам направился в верхние комнаты. Вскоре они вдвоём спустились к нам и принесли целую кипу карт. Там были: и Атлас Мира, и большая карта Европы, и карта всей Франции.
Перебрав всю кипу, мы выбрали хорошую, то есть подробную, карту той местности, где мы сейчас находились. На ней были показаны все населённые пункты (даже хутора), реки и ручьи, холмы и горы с указанием высот, леса и долины - всё то, что нас интересовало. Хозяин любезно отдал её нам.
Ещё нас интересовал вопрос: есть ли в селении немцы? Жан улыбнулся и объяснил нам, что немцы только в городах, а в деревнях нам стоит опасаться лишь французской жандармерии. Он добавил, что в их деревне нет ни немцев, ни жандармов и мы можем не беспокоиться.
Закончив деловую часть, мы приступили к поздней трапезе. Впервые мы могли спокойно поесть, сидя за столом. За время плена и скитаний мы исхудали и могли съесть наверно все запасы хозяев, но поели очень умеренно. Мы знали, что в военное время продукты выдавались по карточкам и особого достатка в доме не было. Всё же сыр и кофе были очень вкусными!
Хозяева предложили нам переночевать, но мы отказались и стали собираться в путь. Мы объяснили, что стараемся быстрее уйти от границы и ночью нам идти удобнее, чем днём. Поняв нас, хозяин согласно закивал головой, хотя и пожал плечами, дескать: воля ваша.
Пока женщины завёртывали нам в бумагу хлеб и сыр, я старался прятать свои ноги под столом. Мне было стыдно за то, что я мокрыми и грязными тряпками пачкаю полы в доме. Жан, заметив моё смущение, обратил внимание на мои ноги. Он эмоционально всплеснул руками и, старчески шаркая ногами, побежал в соседнюю комнату. Через некоторое время он появился, неся в руках кожаные ботинки. Он протянул их мне. На глазах у него были слёзы. Женщины тоже смахнули невольные слезинки с глаз. Как я мог их поблагодарить? Вспомнил лишь, когда-то прочитанное, кажется в книгах А. Дюма, "Merci!" - "Спасибо!" и прижал руки к сердцу.
Пока я примерял обнову, Василий собрал наши скромные пожитки, положил их в наш мешок вместе с продуктами и картой. Настал момент прощания. Старик по отечески обнял каждого из нас и крепко расцеловал, смахивая скупые мужские слёзы. Женщины стояли в стороне и сочувственно глядели нам в след, пока хозяин провожал нас до дверей дома. Долго мы видели свет фонаря, который держал высоко над головой старый француз.
Выйдя за околицу, мы присели у дороги. Светила полная луна, чётко освещая окрестности. Вдали ещё светились редкие огни села. Мы достали продукты, припасённые нам в дорогу, и не смогли удержаться - съели! Ботинки оказались мне малы, поэтому я сделал в верхней части надрезы ножом. Только после этой процедуры я смог в них идти. Но не прошли мы и несколько шагов, как вдруг у стены ближнего дома мелькнула какая-то тень - мы замерли. Яркий свет луны высветил мужскую фигуру. Мужчина настороженно вглядывался в ночь...
Неужели нас выследили? Возможно, кто-то уже вызвал жандармов? Такие мысли сразу возникли у нас с товарищем. Но наши опасения развеяло появление другой фигуры. Это была молодая девушка. Обе фигуры слились в жарком объятии...
Дождавшись, когда парочка исчезла за углом дома, мы пошли прочь от села, где состоялась наша первая встреча с французами. Путь нам указывал ковш Большой Медведицы, путь на юг Франции. Настроение было великолепное! Французы встретили нас хорошо, у нас теперь есть карта, а я наконец-то иду в ботинках. Вот как встретили нас по одёжке!

Продолжение...